ПРЕВРАЩЕНИЕ СОЦИАЛИЗМА

 ИЗ НАУКИ В УТОПИЮ

Читаю интервью директора Института философии РАН А.А. Гусейнова в «Экономической и философской газете» («ЭФГ» № 51, 2008 г.), в котором почтенный академик делится впечатлениями о ХХII Международном философском конгрессе, состоявшемся в Сеуле, а заодно информирует читателей и о лейтмотиве своего доклада «Философия как утопия культуры». Этот лейтмотив формулируется им следующим образом: «Моя мысль состояла в том, что наряду с известными функциями, заключающимися в том, что философия является методологией познания, дает целостную научно-аргументированную картину мира, она одновременно является утопией культуры. Именно философия задает идеальную модель, которая обозначает некую перспективу духовного развития, совершенствования человека и человечества». При этом философия, по уверению автора, «является утопией не только тогда, когда создает собственные утопические проекты… Она утопична в своих основаниях».

Напрашиваются несколько вопросов. Первый: каковы были бы результаты познавательной деятельности, если бы в качестве ее методологии выступала система знания, «утопичная в своих основаниях»? Вопрос второй: каким образом может вооружить человека «научно-аргументированной картиной мира» система знания, покоящаяся на утопических посылках? Вопрос третий: что стало бы с человеком и человечеством, если бы в своей жизнедеятельности они руководствовались не истинными представлениями о мире, а мечтаниями а ля Манилов? Наконец, вопрос четвертый: почему эти вопросы, которые буквально вопиют, не пришли в голову титулованному автору, когда он формулировал «сверхзадачу» своего доклада?

Автор называет два «утопических основания», на которых возводится здание философии. Первое формулируется следующим образом: «Допустим, Спиноза говорит о субстанции, Кант о номинальном (видимо, все-таки ноуменальном? – В.А.) мире, Гегель – об абсолютной идее. Это и есть некие утопические постулаты, из которых вырастает картина мира. В реальности же вы не найдете ни субстанции, ни номинального (?) мира, ни абсолютной идеи. Это именно идеальные конструкции». Что ж, сущая правда: и субстанция Спинозы, и ноуменальный мир Канта, и абсолютная идея Гегеля – «идеальные конструкции». Как, впрочем, и товар в политэкономии, организм – в биологии, общество – в социологии и т.д. и т.п. Человек вообще имеет обыкновение мыслить не вещами, не предметами, не столами и стульями, а понятиями, которые, по меткому наблюдению автора, «в реальности вы не найдете». Но в чем претензия? Уж не желает ли почтенный академик жарить картошку на идеальном газе, сидя в математической точке? Увы, это действительно утопия. Однако эта утопия отнюдь не свидетельствует, что столь же утопичны «субстанция» Спинозы, «товар» Маркса или любое другое научное понятие. Даже такие «идеальные объекты», как точка, линия, тот же «идеальный газ» – не фантомы, не «утопии», поскольку выполняют определенные функции в развитии научного знания, а следовательно, имеют научный смысл. Неужели после «Науки логики» Гегеля и «Капитала» Маркса, после 70 лет штудирования материалистической диалектики, на рубеже ХХI века от Рождества Христова нас вновь приглашают возвратиться к средневековому спору номиналистов и реалистов? Нет уж, увольте.

Каковы иные основания (кроме весьма натянутых отношений автора с диалектикой единичного и общего) того поистине поразительного вывода, что философия «утопична в своих основаниях»? Дело, как представляется, здесь в следующем. Ни одна фундаментальная теория не может быть непосредственно выведена из эмпирических данных. И это диктует ей логику развития. В свою основу она кладет некие идеи (принципы), которые берутся априори. И далее с помощью логической дедукции выводит все необходимо вытекающие из них следствия, развертывая таким образом эти принципы в целостную систему теоретического знания. Это – закономерность развития любой фундаментальной науки, а не особенность одной только философии. Из того факта, что принципы, лежащие в основании фундаментальной науки, берутся априори, вовсе не следует, что они «утопичны». Напротив, они всегда имеют под собой серьезные и эмпирические, и теоретические основания, а их априорность состоит лишь в том, и только в том, что они берутся без доказательства как исходные. В отличие от утопии, которая зиждется исключительно на субъективных мотивах.

Второе основание, на которое ссылается автор: «Человек находится в пространстве целесообразной деятельности. Это значит, что когда он действует, то обязательно ставит перед собой какие-то цели. Одна цель связана с другой, и в конце концов обязательно высвечивается конечная, последняя цель, которая замыкает всё это пространство». В качестве примера автор ссылается на теорию социализма Маркса. На сомнение журналиста относительно того, что «идеи Маркса – утопия», ученый муж благосклонно кивает: «Утопия. Но это не приговор. Человек не может жить без утопии. Он утопичен не только тогда, когда мечтает, строит какие-то утопические картины, – утопично само стремление человека стать больше самого себя». Что деятельность человека носит целесообразный характер, что прежде, чем действовать, человек создает идеальную модель будущего действия, – всё это банальности. Марксово сравнение архитектора с пчелой было известно в свое время любому советскому школяру. Как и его мысль о том, что в деятельности человек преследует свои цели, которые, как закон, определяют характер его действий. Неясно другое: почему человек не может жить без утопии и почему стремления человека должны обязательно принимать форму утопии? На этот законный вопрос автор отвечает так: «стремление предполагает нацеленность на совершенство».

Есть языковое явление, называемое омонимией. Это когда два слова, имеющие одинаковое звучание, содержат разный смысл. К числу их относится и слово «идеальное». В одном случае оно выступает как антипод слову «материальное», в другом – в качестве синонима слову «совершенное» и, следовательно, как антипод слову «ущербное». Автор постоянно смешивает эти два разных значения, желая в одном случае лицезреть субстанцию как таковую, в другом – утверждая, что свойственное человеку конструирование идеальной модели будущего, предваряющей его практические действия и регулирующей их, может быть только утопическим. К чести участников конгресса среди них нашлись люди, которые резонно возразили автору: почему целевая установка на будущее и связанное с ней создание идеальной модели этого будущего обязательно должны носить утопический характер, а не выступать, к примеру, в форме прогноза? И что же наш автор? «Я отвечал, – говорит он, – что прогноз все же в большей степени научное предсказание. Прогноз проверяется, рассчитывается. Утопия – это нечто другое, утопия задает ценностные параметры… В отличие от прогноза, который является формой знания, утопия – характеристика деятельности. Она ориентирует поведение. В этом отношении она сродни мечте».

Прежде всего необходимо констатировать, что автор ушел от вопроса. Его ведь спрашивали не о том, чем утопия отличается от прогноза. Его спрашивали о другом: почему создаваемые человеком идеальные модели, аккумулирующие в себе в том числе и ценностные ориентации человека, обязательно должны принимать форму утопии, а не являются, например, прогнозами, основанными на научном анализе? Как это и сделал, между прочим, Маркс, вскрыв противоречия капиталистического способа производства и показав, к чему ведет процесс разрешения этих противоречий. Что и позволило Марксу превратить социализм из утопии в науку, которую автор вновь желал бы превратить из науки в утопию. Но об «утопизме Маркса» ниже. Здесь речь о другом. Разве поведение человека, которое, по уверению автора, ориентирует утопия, возможно без определенных представлений о жизни, а следовательно, и знаний, пусть и извращенных? И разве прогноз не выступает регулятором человеческой деятельности, а следовательно, и человеческого поведения? Здесь нет, таким образом, ни основания сравнения, ни «видовых особенностей» сравниваемых явлений. А значит, нет ничего, сплошной «белый шум» (в кибернетическом значении).

Не превращает ли академик философию из науки в поставщика утопий для ее величества государственной власти? Вспоминается Шахрай (уж не следует он рекомендации А.А. Гусейнова?), объявляющий, что Конституция страны – это не юридический акт прямого действия, а нечто вроде декларации о намерениях, никого и ни к чему не обязывающая. Одним словом, одна из утопий.

«Повисает» и суждение автора о том, что социализм Маркса – это утопия. Слышу, слышу возражения: а как же, мол, быть с теми трагическими страницами, которые вписало в нашу историю строительство социализма? Как быть с крушением социализма в СССР после 70 лет его строительства? Коротко на эти вопросы я ответил бы так: это закономерный результат «творческого развития марксизма» или, если без эвфемизмов, его искажения. Это предмет особого разговора, но на одном факте в качестве иллюстрации остановлюсь.

Известно, что одним из необходимых условий крушения капиталистической системы Маркс считал рост рабочего класса. Большевики поняли это буквально, то есть в том смысле, что дело тут в процентном отношении рабочего класса к общему количеству населения страны. Как альтернативу Марксу и результат «творческого развития марксизма» применительно к российским условиям было выдвинуто положение о «союзе рабочего класса с крестьянством», который и обеспечит победу социалистической революции. Однако, говоря о росте численности рабочего класса, Маркс меньше всего думал о процентах. Для него этот рост был прежде всего показателем степени индустриализации страны, уровня ее материально-технической базы, необходимой для перехода к социализму. Вот я и спрашиваю: кто повинен в трагедии коллективизации – Сталин или «творческое развитие марксизма»? Политик действует в тех условиях, которые застает. Условия, в которых оказалась Россия, поставили Сталина перед жесткой альтернативой: или потерять страну (именно страну, а не только «социалистические завоевания», которых к тому времени не было), либо любыми методами, в том числе и драконовскими, провести индустриализацию. Таким – единственным – средством была коллективизация. Сталин и провел ее. И не только. Ему потребовалась четверть века, чтобы в экстремальных условиях, на пределе выживаемости, ликвидировать последствия «творческого развития марксизма». Увы, смерть прервала этот процесс. А потом хрущевская «оттепель», которая явилась генеральной репетицией горбачевской «перестройки» и ельцинской «демократизации» – этого реванша «детей Арбата» за поражение, которое нанес «старой гвардии» Сталин в 30-е годы. Однако ни о «распутице» Хрущева, ни о горбачевско-ельцинской «демократизации» я говорить не буду. Это предмет не исторического исследования, а судебного расследования.

Валентин Леонидович АКУЛОВ, доктор философских наук, профессор

Минск