|
14 марта исполнилось бы 70 лет основателю нашей газеты, выдающемуся советскому и русскому журналисту
Александру Николаевичу ЧЕКАЛИНУ.
В ознаменование выдающегося вклада А.Н. Чекалина в отечественную журналистику редакционная коллегия «ЭФГ» приняла следующее решение:
1. Провести в течение 2011 года «Чекалинские чтения», посвятив их проблемам, рассмотренным в книге А.Н. Чекалина «Русская миссия - XXI».
2. Рассмотреть вопрос об учреждении ежегодной премии им. А.Н. Чекалина в области журналистики.
Коллектив редакции «Экономической и философской газеты»
ТРУДЫ и ВОЙНЫ
Штрихи к портрету ушедших поколений Отцов и Братьев: понять бы их, попросить прощения, исправиться, пока не поздно – и не предать
ОТ АВТОРА: Надоело нытье об обидах, нанесенных помещикам и царской династии. А ещё более выискивание в себе, нынешних, следов какой-то необычной дворянской крови, хотя, по словам Л.Н. Толстого, только благодаря смешению с крестьянками дворянство не выродилось биологически. Не выродилось нравственно и умственно. Надоело, потому что не задается вопрос: а почему они, все такие хорошие и благородные, не услышали звонка 1905 года о необходимости поделиться с народом землёй и пр.? Наоборот, потратили немало пуль, а также кожи для нагаек, чтобы не дать народу вздохнуть свободно, полной грудью. Надоело и нытье о репрессиях 1937 года. Опять же потому, что не задается вопрос: чем занимались хорошие и благородные, скажем, в 1929–1931 годах, когда с перегибами, с насилием осуществлялась коллективизация – оправданная исторически, но часто оскорбительная для личности крестьянина-труженика? И тем более не задается вопрос относительно тех же раскулаченных: вы что, забыли, как сами в 1917–1921 годах ликвидировали, в том числе и физически, представителей “эксплуататорских” классов? Бессмысленность нытья выпукло предстает, если чуть-чуть вдумчивей прочитать Евангелия, вроде бы очень значимые для нравственной жизни в России. Иисус Христос, отправляя своих учеников проповедовать свое сверхгуманистическое учение, наставлял: не бойтесь, если в результате вашей пропаганды “предаст же брат брата на смерть и отец – сына – и восстанут дети на родителей и убиют их”. Не очень, да? Ну не придумали пока люди мирных, без крови инструментов и методов для смены социальных форм. Говорить (а не ныть!) о классовых обидах и репрессиях, если быть честным, надо лишь с целью отыскания этих мирных, человечных, евангельских инструментов и методов. Это долгий и мучительный разговор. И потому мне показалось оправданным рассказать хотя бы об одной русской крестьянской семье.
На формирование второй половины нашей натуры – нравственной, духовной, знаниевой – ушло, видимо, не меньше вечности, чем на формирование нашей биологической природы. И не случайно первой религией народов было почитание духов предков: ведь они поколение за поколением делали нас такими, какие мы есть, какие стали. Потом пришли новые верования, но связь-то с душами ушедших поколений, то есть наших Отцов, никуда не могла деться. Между тем мы ведем себя так, как будто сами с усами, сами себя сотворили, не сверяясь, не советуясь с ними. Не потому ли и попадаем впросак? Словом, признаюсь: у меня в последние годы возникла и в дальнейшем только нарастала эта потребность – вспомнить по-серьезному, обратиться к образу и к опыту тех, кого уже нет, которые были не глупее нас, испытали в своей жизни не меньше противоречий и конфликтов, радостей и горестей. А главное – одержали гораздо больше побед, значимость которых уж в любом случае перевешивает нынешние дем-орательские умствования либералов, начиная с президента РФ. Тем не менее по лекалам их чуши продолжает крушиться жизнь в стране. Свежий пример. Во вторник, 4 сентября, не планируя, попал на обсуждение Госдумой своей работы, включая ноябрь. Кто-то из депутатов (кажется, Чуев) предложил включить в план принятие закона, который бы запрещал ликвидировать и перепрофилировать детсады, ясли, загородные лагеря ребячьего отдыха. Из правительства прислали отрицательный отзыв, профильный комитет тоже забодал законопроект: мол, где-то в каком-то документе уже предусмотрено ограничение, да и право частной собственности нельзя ограничивать. Какое такое право, какая частная собственность?! Молодые пары еще до рождения ребенка уже записываются на очередь в детсад. И всё равно миллиону ребят удача не выпадает, хотя еще в недавнее советское время с этим не было больших проблем. Вместо загородного отдыха размахивают цифирью про рост количества мест в лагерях при школах. Из детсадов делают бордели, в лучшем случае… И тем не менее балбесы-единоросы голоснули (нажатием кнопки одним депутатом от имени всей фракции) против спасительного закона. Остановлюсь здесь, чтобы не сказануть чего-нибудь покрепче. Отправимся, читатель, в путешествие по моим предкам, и не только <…>.
Николай Никитович ЧЕКАЛИН В мае 45-го отец командовал эскадроном или как там называлась боевая единица в кавалерии. Только что прибыло молодое пополнение. Парни рвались в бой: война заканчивалась, как же они останутся без наград? А тут из полка передали приказ подавить огневую точку – какой-то упрямый немец засел на мельнице и поливал окрестности из пулемета. Если спешившиеся конники бросятся в атаку, много их поляжет ни за что ни про что. Разумнее подкинуть пушчонку и одним-двумя выстрелами решить задачу. Отец тянул с отдачей последнего приказа. И вскоре его потребовали в штаб. Вышестоящий командир, размахивая пистолетом, грозил: отдам под трибунал, нет, сам расстреляю за невыполнение приказа… «Ну, это кому как повезет», – примерно так ответил отец, направляя на того автомат, этим безотказным оружием к концу войны были экипированы офицеры на передовой. Подполковник сразу присмирел перед капитаном. В конце концов раздобыли экземплярчик “бога войны” и моментом восстановили тишину. А когда через несколько дней по всей Земле пронеслось: “Победа!” – старший офицер поблагодарил отца за то, что спас жизнь нескольким русским мальчикам. Иногда думаю: ну почему именно нашей, моей редакции приходится выполнять роль критика – не облыжного, но всё же критика – нынешнего режима, а коллеги в других газетах давно и добровольно с ним Вась-Вась. Наверно, что-то на генном уровне передали нам наши отцы, в том числе Николай Никитович Чекалин. Славы и денег такая позиция не приносит. Как не дошел до отца и орден Ленина, к которому он был представлен на фронте. Впрочем, в первые послевоенные годы боевые награды не очень-то и ценились, их отдавали ребятишкам поиграть… В 1951 году отец умер. По разным причинам. Но главной, думаю, всё же был фронт. Однажды я видел его раздетым по пояс. Через всю грудь наискосок – три вмятины. Точно пулеметной очередью прошит. Но это были следы трех отдельных ранений. <…> Шел, наверно, год 1946-й, голодный год. Отец смастерил из бечевок и палочек весы и с их помощью, чтоб всё по справедливости, делил пышку, купленную на местном базарчике. Тогда ещё на семерых. Вот что ожидало на Родине победителей пол-Европы. Уже потом стало известно, что в это же время власть в СССР подарила Франции столько хлеба, что его хватало на прокорм 40 миллионов французов в течение чуть ли не месяца. А ведь подкармливали в том же голодном для русских году ещё и поляков, чехов, болгар и других “братушек”, нынче представших неприятелями России. Советская власть не жалела свой народ? Или заботилась об интересах советского народа, но с заглядом на много лет вперед – ради будущего стратегического выигрыша? Если задуматься о том, что сегодня американцы вытворяют с другими народами, со всем миром и что могут сотворить с Россией, то тогдашнюю – интернационалистскую – политику Советской власти, Сталина не посчитаешь недальновидной.
Евдокия Васильевна ЧЕКАЛИНА (ЧЕРНЫШОВА) Мама, прости. Лишь теперь, когда долго не бывает вестей от сына из командировок, я понял, насколько плохо себя вел, когда, заскочив на полдня, возвращаясь из командировки, в родной дом на станции Дрязги и уезжая потом в Москву, долго не присылал весточки о том, как доехал. Ты провожала нас, сыновей, дочерей, внуков, стоя у калитки неказистого заборчика. И стояла так, пока мы шли к вокзальчику с цифрами “1904” – годом его строительства, пока не отходил поезд на Воронеж, Липецк, Одессу, Москву. В последние годы мама проводила ночи в доме одна. Правда, сын Николай и дочь Полина жили поблизости. Остальных детей жизнь разбросала по дальним краям. Днем-то в доме народу хватало, а вот ночи… Перебирала в памяти свою жизнь – и молилась. Одно время с особенной остротой за внука Андрея. Он служил сержантом в армии, когда солдат посылали в горячие точки, когда на армию вешали всех собак, стараясь деморализовать её, ибо других защитников у нашей страны уже практически не существовало. Ведь даже в самом Кремле сидели ее принципиальнейшие разрушители, подгрызавшие конструкции государства изнутри. Мама окончила один класс церковно-приходской школы. А когда потом один за другим пошли дети, то и вообще стало не до грамоты, не до чтения. Даже “радио” обрезала, чтобы не платить за него, сэкономить копейку – на мизерное пособие за отца трудно было прокормить ораву детей, одеть-обуть их. И содержать в чистоте, чтоб никаких блох и вшей – их, бывало, обнаруживали в школе у ребят даже из малодетных семей. Нечасто, но иногда она пела. Эх, недотёпа я, что не записал слов! Таких песен уже никогда потом не слышал. Неграмотная, но чудно – именно к ней из Московки, Куликово, Пластинок, Аксая приходили женщины за советом, если что-то не ладилось в семьях. Для меня мама – самый мудрый человек на свете. <…> Мама говорила, что хорошая жизнь началась в 40-м году. И этим словам веришь. Коллективизация утихомирилась. Политическая буча, когда власть на всех уровнях последовательно сама себя пересажала, вроде бы уже подзабылась. В Московке в том году даже вырыли два пруда в русле полупересохшей речки Усманки, истоки которой, похоже, так и не нашел в 80-х Василий Песков из “Комсомолки”, – я в них купался. Нынче властям не до прудов и не до восстановления мелиорации – лишь бы землицей себе в прибыток поторговать.
Никита Григорьевич ЧЕКАЛИН Дед воевал с японцами в 1905 году. Самое страшное, рассказывал он внукам, – это ходить в штыковую атаку и колоть противника, глядя, можно сказать, ему в глаза, такие же заматеревшие, как и у тебя… На той войне его ранили в ключицу. Значит, не показывал дедушка спину врагу. Рана начала отдавать в руку уже много лет спустя. Даже летом, помнится, ходил в папахе из овчины подобно горцам Кавказа. Сейчас проверить уже, пожалуй, не у кого, но и там, видно, пришлось нести солдатскую лямку. Одним из первых вступил в колхоз, а их в Московке организовали аж три: в Гулидовом конце, в Церковном и еще… не помню название улицы. Якобы по совету священника деревенской церкви, в которой он пел в хоре. Раз, мол, всякая власть от Бога, то нечего противиться коллективизации. Грамотей, он исполнял в коллективном хозяйстве обязанности по учету земли. Вел с дореволюционной поры что-то вроде дневника. Мне довелось разбираться с его обращениями к волостному начальству. После 1945 года он все-таки сохранил в саду одну яблоню. Такой антоновки я больше никогда не едал. А ещё росла на краю приусадебной земли черёмуха с невероятно крупными и не очень вяжущими рот ягодами. А посередине участка, около колодца, была яма, где стирали белье, доводили до белизны домашнее полотно из собственной конопли. Ну, а мы, ребятня, купались в ней в летнюю жару. На каникулах мы с двоюродными братьями ночевали на полатях. Запах застарелых овчин. Душно, но вкусно. Оттуда же отвечали дедушке на экзаменационные вопросы. Тогда же он научил нас двум молитвам: “Отче наш” и еще какой-то насчет хорошей учебы. Мне она вроде бы помогла – закончил школу с золотой медалью; братьям, похоже, не очень. Обедали огромной семьей из одной глиняной чаши. Запускали деревянные ложки в нее не спеша, размеренно. И не дай Бог, если кто-то пробовал съесть побольше других – мог получить от деда Никиты ложкой по лбу. Так как отец мой, самый младший из братьев, умер первым и при живых родителях, то нас, его детей, тетки и дедушки с бабушками, да и чужие люди, старались как-то особо жалеть: сиротки. Жалость к другим – это, видно, национальная черта русских, хотя нам самим подчас не хватает даже самого необходимого. Особо любил Никита Григорьевич моего старшего брата Павла (я его звал “братка”). Уж очень тот здорово плясал, когда мужики собирались в сельсовете покалякать, пообсуждать газетные новости. Под конец жизни дедушка истово предался религии. И умер на паперти в Усманской церкви.
Василий Матвеевич ЧЕРНЫШОВ Дедушка по материнской линии вступил в колхоз только в 1942 году. А до того Советская власть прессовала его налогами, хотя Сталин в своей статье “Головокружение от успехов” признал перегибы в колхозном строительстве. Обрезала землю у “единоличника” чуть ли не под самое крыльцо. Чтобы расплачиваться с государством, отправил двух дочек работать в совхоз, где за труд по выращиванию табака платили живые деньги. Вступил в коллективное хозяйство в Гулидовом конце, когда немец захватил правобережную – наибольшую – часть Воронежа, что в ста километрах от села. Фашисты вот-вот могли нагрянуть и в Московку. Вступил, может быть, для того, чтобы разделить общую со всей деревней судьбу. Да и дети наседали, неудобно им было перед сверстниками за “несознательного” отца. И потому как-то осенью он кинул на плечо косу и присоединился к группе баб и не мобилизованных по возрасту мужиков, направлявшихся на работу в поле. Правда, и потом он, солдат Империалистической, то есть Первой мировой войны, продолжал ждать, что вот-вот из стены раздастся некий голос (наверно, так ему представлялось радио, которое в Московке появилось, как и электричество, если не считать нестационарные движки, лишь в середине 50-х годов). И голос тот вроде бы объявит о возврате к доколхозной жизни. Только вот вопрос – какой? Мама рассказывала: летом или осенью 1917 года, ещё до Октябрьской революции, Василь запряг телегу, посадил в нее 8-летнюю старшую дочку, то есть мою маму, и вместе с другими московскими мужиками отправился в Бреславку, отстоявшую через одно село верстах в десяти. Там уже гудьмя гудело местное население, а также мужички из Пушкарей. За одну ноченьку они по бревнышку по кирпичику разобрали барскую усадьбу (верхний этаж деревянный, нижний – кирпичный). В середине 80-х я специально съездил на велосипеде в Бреславку и видел в одичавшем барском саду остатки мощных железобетонных фундаментов с арматурой толщиной чуть ли не в детскую руку. Это что же получается? Барская семья владела собственностью: землей, усадьбой – лет 100, а может, 200. Было время у многих поколений крестьян привыкнуть и смириться с помещичьей собственностью. Тем более что Московку обживали, как говорят, люди пришлые, из села Никольское за Усманью (в ней, кстати, шесть родов Чекалиных, не считающих себя родней, не знающих общего предка). Однако ж и спустя много-много лет мужики тамошние в глубине души, в глубине своего мозга не признавали помещичьих прав, иначе не действовали бы столь настырно, смело при дележе барского добра в одну из ночей лета-осени 17 года.
Дарья ЧЕРНЫШОВА Когда я давным-давно читал детские повести Горького, то казалось, что бабушку свою он списал с моей бабушки по материнской линии. Статная, высокая, она точно так же лучилась добротой, жалостливостью, смирением, стойкостью. Трудно даже представить, что чувствовала деревенская женщина, никогда никуда не выезжавшая, не слышавшая радио и не читавшая газет, когда ее младшенький уехал в Донбасс и несколько лет работал под землей. Шахта ей представлялась, наверно, чем-то вроде ада. И может быть, от радости, что сын поднялся на белый свет, вернулся домой живой и невредимый, она мгновенно заболела – отнялись рука и нога. 14 лет в постели! Тете Нюре пришлось уйти из совхоза, вернуться в колхоз на животноводческую ферму, чтоб было время вместе с другими сестрами ухаживать за матерью. Бабушка понимала, насколько она усложняет им жизнь. Временами даже просила Бога побыстрее прибрать ее. Но как только болезнь обострялась – плакала. Вряд ли кому, за исключением некоторых моментов, хочется покидать этот свет. Надежда на лучшее неистребима в человеке. И за нее – спасибо Всевышнему.
Марья ЧЕКАЛИНА Очень она любила поворчать на деда Никиту. Тот, бывало, не выдерживал: да я в войну с японцами фельдфебелем был, командовал не одним десятком солдат, а ты, баба, хочешь мной командовать?! Главный смысл в ее жизни был подкормить внучат. С тремя ломтями домашнего хлеба и с тремя картошинами она ещё за гумном встречала двух моих братьев и сестренку, живших одно время у маминых родителей, когда они шли в школу. А до того обегала внуков, детей двух других сыновей и дочери. И с тем же гостинчиком. Старость потом согнула её чуть ли не пополам, но характера и устремлений ни на йоту не изменила. Когда с антоновки ухало о землю яблоко, а дедушка не давал нам его схватить, это яблоко с помощью бабушки Маши потом всё равно оказывалось в нашем распоряжении – вопреки его указаниям о том, что наша самодеятельность и инициатива не позволит по справедливости распределить дары природы. Обидно, что в детстве мы просто день за днем живем, как растения, не стараясь вглядываться в окружающих, запоминать, какие они, и потому многое не сохраняем в своей памяти. А когда спохватываемся, то уже поздно.
Яков и Михаил ЧЕРНЫШОВЫ Яков Васильевич всю войну – от Москвы до немецкой Померании – прослужил ездовым. Подвозил на лошадях снаряды к фронту. Прострелили ему обе ноги в районе “чашечек”. Раны регулярно вскрывались и болели нестерпимо. Врачи не раз предлагали отрезать обе ноги – не дался. Мол, хочу предстать на том свете в полном комплекте. Так и дожил до 80 с лишним лет. Не дался, может быть, ещё и потому, что обнаружил у себя способность заговаривать боли. Не раз помогал родным и деревенским. Но бизнес на своих талантах не открыл – лечил-заговаривал бесплатно. Дяди Миша – это тот, кто несколько лет отработал на шахте. Наверно, на его финансовую помощь опирался дедушка Василий Матвеевич, когда нацелился поставить новый домишко. На фундаменте из камня, а не просто на земляном грунте. Саманные блоки изготавливали сами. Ногами месили глину с соломой (ноги после этого становились нежными, как у младенца). Делали форму из двух отсеков, забивали саманным сырьем и отвозили сушиться на луг. Долго сушились эти “кирпичи”. Дом получался гигиеничным, но, уплотняясь, с каждым годом всё оседал и оседал. А снаружи его размывали дожди, несмотря на побелку. Когда стали побогаче, то обшили дом жестью и покрасили. Первая крыша была соломенной, но потом появился шифер. Если в старом доме, до середины 50-х, полы “возводились” земляные, то теперь – деревянные. Совсем другой коленкор. Дядя Миша был весь доброта, хотя после шахты на его руках, на лице появлялись язвочки, почти не подживавшие. Заведя семью, уехал на крупную узловую станцию Грязи (Петр I, направляясь в Воронеж строить российский флот, немало похулиганил с названиями населенных пунктов: Грязи, Дрязги, Конь-Колодезь…). Он, младший в своей ближайшей родне, тоже, как и мой отец, умер самым первым. Яков Васильевич много лет на лето возводил около дома шалаш – в Московке уже восстановили сады, хотя уже другой, окультуренной, породы. В нем и дневал и ночевал. От подступавших всё чаще болей в прострелянных ногах нередко спасался самогоном: сестры втихаря угощали его собственным, из свеклы или сахара, изделием. Много читал. Дужки очков, понятно, укреплены нитками и изолентой. Газета “Сельская жизнь” выписывалась практически в каждом доме плюс районка и областная. Денег на подписку хватало, не то что сейчас. На Пасху дети, племянники, внуки съезжались со всей страны, обходили, после поминовения родственников на кладбище, теток, потом к дяде Яше. Сам он в последние годы туда не ходил – ноги не позволяли. Выпивка, закуска, гуторили всякие разговоры. В одну из последних таких встреч дядя Яша сказал: “Ребятки, я прошел в войну чуть ли не половину Европы. Знаю кое-что и из газет, кое о чем наслышался. Нету ничего лучше нашей России. Берегите её”. Не сберегли.
Надежда, Анна, Александра ЧЕКАЛИНЫ Старшая из сестер – Надежда на всю жизнь, а она прожила 94 года, запомнила беду конца 20-х годов. Сгорела рига, где хранились до последующего обмолота снопы ржи, овса, ячменя, конопли. Её невозможно было переубедить – ригу подожгли. И даже называла по имени молодого мужика, который это сделал. То ли кто-то из девушек-сестер его чем-то обидел, то ли молодые Чекалины. А может, это была месть за колхозную активность деда Никиты. Меж тем раскулачили в Московке, где числилась не одна сотня дворов, всего пять семей. И только одну выслали. Хотя в соседних Пушкарях, с шестьюдесятью дворами, одна половина деревни раскулачила и выселила вторую половину. Попробуй найти этому объяснение. <…> Муж другой тети, Нюры-Анны, в самом начале войны попал в плен, не успев ни разу выстрелить. Все четыре года войны работал в каменоломнях Норвегии. Добытая продукция шла, естественно, в Германию. <…> Потом, понятно, мужа тети Нюры компетентные органы несколько месяцев проверяли. Снова солдатская шинель и служба в охране лагерей в Молотовской (ныне Пермская) области. Устроился он там с “комфортом”. Тетка узнала о его местонахождении случайно, от демобилизованного из соседней деревни. Подхватила двух сыновей – и шасть в лагерь, где муж крепко задружился с немкой, высланной туда из республики немцев Поволжья. Семейные проблемы тогда решались попроще, чем сейчас: было начальство и порядок. В конце концов они вернулись в Московку, предварительно потрудившись над рождением ещё одного сына. Сначала жили в доме, переоборудованном из здания церкви. Но что-то там не “климатило”, и, возможно, именно это в последующем сказалось на судьбе моих двоюродных братьев-красавцев… Тетю Саню отдали замуж в другую деревню. Когда она пожаловалась на обиды от мужниной родни, дед Никита запряг мерина и без долгих разговоров забрал ее домой. Не думаю, что поступил правильно. “Разведенки” тогда были явлением из ряда вон выходящим. Тетя “затворилась” в МРК, ушла, так сказать, в промышленность, в другую сферу, в другую жизнь. Однажды я их застал с тетей Надеждой перебирающими содержимое сундука – обязательной принадлежности деревенского дома. Ох, эти девичьи наряды! Юбки сплошь из разноцветных лент, переливающиеся цветочками блузки из ситца. А дедова алая рубаха навыпуск с кушаком! Такие одежды я видел только на дороге между озером Иссык-Куль и городом Фрунзе (ныне Бишкек) в Киргизии в 70-х годах, когда служил в армии в тех местах. Там жили выходцы из России после столыпинской реформы. В чуждой среде (дома киргизов выходили на улицу глухой стеной) они сохранили в чистоте, неизменными русские обычаи и обряды начала ХХ века. Женщины в старинных одеждах выносили к дороге, на продажу, фрукты и овощи, рассаживались кучками, и получался чисто цветник. Букет!
Ефросинья, Полина, Анна, Мария ЧЕРНЫШОВЫ Солнце ещё не успевало как следует расчесать свои золотистые косы и протереть остатки облачковой занавеси на горизонте, а тетя Поля с узелочком в руках (снедь на весь день) сначала по загуменьям, а потом по сезонной дороге в полях уже отправлялась – за 4–5 километров – из Московки на станцию Дрязги, в совхоз, на свои бескрайние табачные грядки. Бывало, встречала на своем ежедневном маршруте волка, который, озорно оглянувшись несколько раз на молоденькую девушку, потом продолжал спешить, принюхиваясь время от времени к земле, по своим волчьим делам. А у девушки сердце уходило в пятки. В грядки длиной два-три километра ей надо было рассадить рассаду, потом несколько раз прополоть, срезать, разделать, просушить готовую табачную продукцию. Нынешнему горожанину трудно представить, что это был за труд. Мне довелось наблюдать за работой махорочниц, но со стороны. Точнее, с противоположного берега пруда (мы называли это место “плотина”) – запруды на месте пересохшей речки, куда мы ходили, если не было велосипеда, кататься. В жару, побултыхавшись немереное время в мутной воде, хорошо было поваляться на бережку. Ну, подумаешь, если старшие ребята, развлечения ради, успеют схватить тебя и, пораскачивав за руки за ноги пару-тройку минут, закинут метров за десять от берега в воду. Главное – не шлепнуться, и довольно болезненно, на воду плашмя, каким-либо образом изловчиться, согнуться и успеть внырнуть в зеркало плотины. Хорошо! А в это время на огромном поле с уходящими к совхозным постройкам (еле видным на горизонте) грядками несколько фигурок девушек в белых платочках (почему-то запомнились именно платочки) тяпками пропалывают разлапистые табачные всходы. Жара невыносимая! А за световой день надо пройти туда и обратно одну, вторую, десятую грядку. Глядя на девушек и мысленно представляя затраты их сил, невольно отбрасываешь ребячью беззаботность и мысль о ломте хлеба, который так хочется откусить после кувырканий в воде, подчас и глотаний её. А тетя Поля выполняла эту нелегкую работу получше многих. Награждена орденом Трудового Красного Знамени, медалями, о которых я узнал уже много лет спустя. Вернувшись же поздно вечером, отшагав снова 4–5 километров, домой, надо было помочь сестрам поухаживать за больной мамой – помыть, сменить белье, да и развлечь разговорами тоже. Труд таких, как она, миллионов и миллионов беззаветных тружеников в конечном счете трансформировался в общее богатство, могущество, зажиточность страны. И какие-то балбесы мечтают, что я смирюсь с тем, что общенародное богатство, могущество, зажиточность ныне оказались в безраздельном пользовании одной-двух тысяч шнурков (так Александр Николаевич называл тех, кого он совсем не уважал. – Ред.) с атрофированной, чуждой русскому духу, совестью!
Александр Николаевич ЧЕКАЛИН («ЭФГ» № 36/2007 г.)
Усманский район Липецкой обл. – Москва
|