Воспоминания

о «Летающей трапеции»

В этой статье я хочу затронуть большую тему – тему взаимоотношения науки и философии в СССР, тему, которая до сего дня остается практически неисследованной, хотя актуальность ее не подлежит сомнению. Под философией здесь понимается не философский дискурс вообще, а принятый тогда в СССР вариант философского мировоззрения, который выступал под названием диалектического (и исторического) материализма, или материалистической диалектики. А заголовок статьи обязан содержанию книги Р. Оппенгеймера «Летающая трапеция», изданной у нас в 60-е годы (М.: Атомиздат, 1967). Напомню, что Р. Оппенгеймер является одним из авторов «Манхэттенского проекта», подготовленного в свое время для создания атомного оружия в США. Книга замечательна, помимо всего прочего, тем, что в ней помещено суждение, дающее, хотя и косвенно, оценку так называемой диалектической логике с ее диалектическими и логическими противоречиями. Суждение автора, при некотором отвлечении от контекста, звучит так: «Математика – это необходимое условие логичности, и если мы уверены в чем-то, так это в том, что природа может быть трудна для постижения, но она не бывает непоследовательна. (Только мы можем отличаться непоследовательностью.)» К этому заявлению знаменитого физика стоит внимательно присмотреться, вникнуть в его смысл, чтобы понять, какой же логикой руководствовались ученые умы в столь сложном деле, как создание атомной бомбы. К Оппенгеймеру я еще вернусь чуть ниже, а пока обращусь еще к одному имени в науке, к имени Павла Флоренского, сыгравшего немаловажную роль в разрешении вопросов о взаимоотношении науки и философии. 

Шел 1953 год. Я тогда учился в Московском кислородно-сварочном техникуме. В течение четвертого семестра мы слушали курс лекций по электротехнике. Читал его профессор МВТУ Леонид Леонидович Иванов. Личность – необычайная: густая шевелюра, крупные черты лица, карие глаза, искрящиеся неиссякаемым юмором и неподдельным жизнелюбием.  На доске во время лекций у него то и дело появлялись «мухабойные стрелки», расшумевшихся учащихся он называл каблеозаврами. Часто вспоминал П.А. Флоренского, которого именовал не иначе как отец Павел. (Я должен напомнить, что, будучи крупным специалистом во множестве научных дисциплин, Павел Александрович проявил себя как выдающийся электротехник. В 1924 году он издал книгу «Диэлектрики и их техническое применение», которая не устарела и по сей день). Так вот, на одной из лекций Леонид Леонидович изобразил на доске комплексную плоскость с вещественной и мнимой осями координат, затем заметил, что в математике существует такое – антиконформное – преобразование, которое сопровождается заменой осей: мнимая ось становится вещественной, вещественная – мнимой. После этого последовала неожиданная реплика о том, что среди людей встречаются конформисты и не-конформисты;  к числу последних принадлежит отец Павел. Фразу эту я тогда запомнил, а о том, каков был ее истинный смысл, я узнал лишь через несколько лет. Речь шла о конформистах в науке и философии, о так называемой «красной профессуре», о приверженцах марксистско-ленинской философии. Самым активным из них в то время, когда жил П.А. Флоренский, был некто А.М. Деборин (Абрам Моисеевич Иоффе) – автор трудов по диалектическому материализму).

Деборин специализировался  на критике учения В.И. Вернадского о земной биосфере, а физик Абрам Федорович Иоффе выступал оппонентом Флоренского (в БСЭ его почему-то называют «пионером исследования полупроводников»). Флоренский был сторонником внедрения в электропромышленность современных синхронных и асинхронных электродвигателей, а Иоффе защищал идею создания двигателей, вырабатывающих электрический ток путем трения вращающихся относительно друг друга дисков. (О выпадах Деборина против В.И. Вернадского, который был личным другом Флоренского, см. в книге «Открытия и судьбы. Владимир Вернадский. М.: Современник, 1993, с. 163–164 и др.;  информация о столкновении на научной почве Флоренского и Иоффе хранится в семейном архиве семьи Флоренских, представлена она в виде кинофильма).

Теперь известно, что Деборин не смог в то время расправиться с Вернадским, но методы «диалектической» борьбы с научной мыслью оставались в ходу еще долгие годы, да и по сей день до конца не изжиты. Что касается Флоренского, судьба его сложилась более трагично: в 1937 году он был репрессирован, в 1937 году – расстрелян. Есть, однако, одна область научной и технической деятельности, в которую они никак не могли проникнуть. Во многом я был свидетелем тому, как она складывалась, и о ней я могу рассказать более подробно.

В 1955 году, спустя два года после открытия нового здания МГУ на Воробьевых горах, я поступил на физический факультет университета. Окончил ядерное отделение. Физику атомного ядра изучал не просто по учебникам, слушал лекции тех ученых-специалистов, которые непосредственно участвовали в проектировании и практической разработке атомных реакторов и атомного оружия. Все они, без исключения, были настроены однозначно негативно к тому, что провозглашалось высшим достижением человеческой мысли и называлось в разных вариациях диалектической логикой, материалистической диалектикой, или диалектическим материализмом. Если, например, Л.Д. Ландау, который читал у нас лекции по теории поля, узнавал, что кто-нибудь из поступающих в аспирантуру Института физических проблем отличился написанием реферата по философии, судьба его была предрешена: таким туда дорога была заказана. Впоследствии, когда в Дубне был открыт Объединенный институт ядерных исследований (ОИЯИ), физики настояли на том, чтобы в книжном магазине города была запрещена продажа философской литературы.

В какой-то мере конфликт физиков с диалектиками – «алхимиками и герметиками» – удалось сгладить к концу 50-х – началу 60-х годов. Произошло размежевание: к алхимикам и герметикам отошла область социальных наук, за физиками осталась область естествознания. Для тех, кто по инициативе С.И. Вавилова рискнул заняться философскими вопросами физики, появилась возможность наполнить прежнюю диалектическую терминологию новым содержанием. Так, каждый, кому посчастливилось изучать квантовую механику, прекрасно понимал, что принцип корпускулярно-волнового дуализма материи никакого отношения к ленинскому принципу «единства и борьбы противоположностей» не имеет, потому что никакой борьбы между собой корпускула и волна не ведут. Но можно было вести рассуждения о диалектике дискретного и непрерывного, дальнодействия и близкодействия и т.п., имея в виду идею дополнительности, сформулированную Н. Бором. Терминологический компромисс позволял наладить сотрудничество между крупными советскими физиками и подготовленными к этому профессиональными философами, примером чего служит совместная работа М.Э. Омельяновского и В.А. Фока. Но такое сотрудничество установилось далеко не сразу, и к нему были готовы лишь те представители философии, которые имели естественно-научное базовое образование.

Наиболее непримиримую позицию по отношению к философии занимали физики-ядерщики. Именно от их имени Р. Оппенгеймер и высказал вышеприведенное суждение. Оно дается в контексте его размышлений об истоках творческих прозрений в физике (книга автора имеет подзаголовок «Три кризиса в физике»). С одной стороны, часто считают, писал Оппенгеймер, что без математических формул невозможно рассказать о существе открытий, в особенности в области физики. Но дело не только в наличии математического способа о чем-то рассказать. По всей вероятности, продолжает он, эти открытия невозможно было бы сделать, не применяя математического аппарата, который дает возможность быстро, кратко и четко выразить присущий природе порядок.  «Поэтому неудивительно, что математика – неотъемлемая часть науки. Математика – это необходимое условие логичности, и если мы уверены в чем-то, так это в том, что природа может быть трудна для постижения, но она не бывает непоследовательна. (Только мы можем отличаться непоследовательностью.)» (выше цит. ист., с. 11).

Когда И.В. Курчатов со своей группой работали у нас в стране над атомным проектом, они не могли позволить себе отказаться от соблюдения указанного Оппенгеймером  условия логической необходимости, в то время как  идеологи марксистской философии буквально заклинали противоречие, считали его показателем, сущностью диалектической логики. Курчатовцы должны были тщательно следить за строгостью логических рассуждений и математических расчетов вообще и  особенно в тех случаях, когда получали техническую документацию от агентов внешней разведки (от того же Оппенгеймера). Ведь среди этих документов могли попадаться, и действительно попадались, поддельные, заводящие в сторону от решения задачи. Малейший просчет – и все могло взлететь на воздух от взрыва, обусловленного переходом за пределы критической массы.

Для уяснения сути того, что будет сказано далее по ходу моих воспоминаний, мне придется сделать некоторое отступление и пояснить ключевые моменты той философской доктрины, которая вела наступление на науку и здравый смысл и в конце концов выявила свою порочность.

Существует очень древняя проблема совмещения двух разных, противоположных, отношений к окружающему миру, к природе. Для одних природа представляется как божественный храм, для других – как трудовая мастерская, место добычи средств к существованию. «Не заботьтесь о том, – говорит Иисус Христос в Новом завете своим ученикам, – что есть и что пить для поддержания  жизни вашей, ни об одежде для тела вашего. Ведь жизнь больше пищи, а тело – одежды. Посмотрите на птиц в небе! Они не сеют и не жнут, не собирают урожай. А ваш Небесный Отец кормит их. Разве вы не значите много больше, чем они? Да и кто из вас может заботой продлить свою жизнь хоть на час? И зачем беспокоитесь об одежде? Посмотрите на полевые цветы. Они не трудятся и не шьют» (Мф., 6; 25–28). Иоанну Дамаскину принадлежит крылатая фраза: «Природа – икона Бога». В религиозном сознании античных греков, похоже, совмещались, находились в равновесии оба отношения к природе. По этой причине ими восхищался молодой Гегель. Но в поздней Римской империи Гегель рассмотрел нечто другое. Он увидел там буржуазный практицизм, не совместимый с храмовым отношением к природе. «Создание Римского государства, отнявшего свободу почти у всей известной тогда земли, – писал Гегель, – подчинило природу чуждому человеку закону. Связь с ней была нарушена. Ее жизнь превратилась в камень и дерево, боги – в созданные для службы существа. Сердце и характер человека переместились туда, где возвышались власть и величие и где совершались благодеяния. Для афинян Тезей стал героем лишь после смерти… Римские же цезари обожествлялись при жизни. Аполлоний Тианский творил чудеса. Великое стало уже не сверхъестественным, а противоестественным, ибо природа утратила божественность, а вместе с ней красоту и свободу. Когда природа отделилась от божественного, человек стал связующим звеном, т.е. примирителем и избавителем» (цит. по: Д. Лукач. Молодой Гегель и проблемы капиталистического общества. М.: Наука, 1987, с.102).

Выступив в молодые годы с критикой буржуазного строя Римской империи, Гегель позже, под влиянием расцвета капитализма в Европе, сам стал апологетом оторванного от природы духа, возведя его в философскую  категорию абсолютного Духа, который на определенной стадии своего развития опредмечивает себя, порождает путем самоотчуждения природу. Деяния Духа должны были быть, по Гегелю, такими, чтобы он мог опознать себя в человеке. А человек, современник Гегеля, был ведь представителем буржуазно-капиталистического общества. В таком обществе предметы, вещи, создаваемые трудом рабочих и составляющие, как заметил Адам Смит, богатство народов, становятся чуждыми самим создателям, то есть, говоря  философским языком, отчуждаются от них.  Гегель подметил эту черту современного ему социума, и она отразилась в его философии, но отразилась так, что понятия предметности и отчуждения стали у него, по существу, синонимами. Дух, самоотчуждая себя в форме природы, порождает в своей предметной деятельности предметного человека. Эту гегелевскую концепцию можно интерпретировать и так, что человек в процессе предметной деятельности опредмечивает себя и тем самым становится человеком. Именно так интерпретировал Гегеля К. Маркс. Маркс разнес гегелевские понятия опредмечивания и отчуждения. На место гегелевского Духа он поставил человеческий труд. Маркс пришел к выводу, что человек в процессе труда создает себя сам. Это значит, выражаясь на философском языке, что он опредмечивает себя и тем самым выделяется из животного мира. Так возникает homo sapiens. С тех пор стал притчей во языцех марксистский тезис: труд превратил обезьяну в человека. Это – первый и  основоположный марксистский вывод. Второй – состоит в том, что категория отчуждения относится не к генезису и развитию человечества вообще, а только к капиталистической стадии эволюции. Преодоление, или, на языке Гегеля, снятие, такого рода отчуждения должно означать, по Марксу, конец капитализма.

Л.Г. Антипенко

Продолжение следует