Главная       Дисклуб     Наверх  

 

«БОГ» ПРОГРЕССА,

 ЕГО КРУШЕНИЕ И ГРЯДУЩЕЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ

 Часть 3

 

Вернуться к части 1

 

Вернуться к части 2

 

Во второй части мы вскользь упомянули: «что касается третьей, наиболее гипотетической и таинственной компоненты, обозначенной нами как латентная исламская революция в превращенной форме, то опять-таки, исходя из здравого смысла и изучения исторического материала, можно предположить, что центр ее сугубых интересов находился в сфере весьма затейливого культостроительства, отыскания (точнее, раздвигания) пределов покорности (например, можно ли заставить человека признать себя одновременно японским и британским шпионом, троцкистом, террористом, а затем предложить ему восславить Советскую власть и лично товарища Сталина) и антизападности». Но, безусловно, ее содержание к этому отнюдь не сводилось.

Жесткий централизм и диктатура – это та общая платформа, на которой в определенный исторический отрезок времени могли сосуществовать все три анализируемые в данном тексте компоненты (марксизм, БГС-Чингизиды, ставшая своеобразным человеческим воплощением азиатского способа производства и тренд, связанный с латентной исламской революцией). Вот, к примеру, составляющие диктатуры пролетариата, так, как они, по всей видимости,  обозначены в «Манифесте Коммунистической партии»:

«1. Экспроприация земельной собственности и обращение земельной ренты на покрытие государственных расходов.

2. Высокий прогрессивный налог.

3. Отмена права наследования.

4. Конфискация имущества всех эмигрантов и мятежников.

5. Централизация кредита в руках государства посредством национального банка с государственным капиталом и с исключительной монополией.

6. Централизация всего транспорта в руках государства.

7. Увеличение числа государственных фабрик, орудий производства, расчистка под пашню и улучшение земель по общему плану.

8. Одинаковая обязательность труда для всех, учреждение промышленных армий, в особенности для земледелия.

9. Соединение земледелия с промышленностью, содействие постепенному устранению различия между городом и деревней.

10. Общественное и бесплатное воспитание всех детей. Устранение фабричного труда детей в современной его форме. Соединение воспитания с материальным производством и т.д.».

И далее утверждается: «Когда в ходе развития исчезнут классовые различия и все производство сосредоточится в руках ассоциации индивидов, тогда публичная власть потеряет свой политический характер. Политическая власть в собственном смысле слова – это организованное насилие одного класса для подавления другого. Если пролетариат в борьбе против буржуазии непременно объединяется в класс, если путем революции он превращает себя в господствующий класс и в качестве господствующего класса силой упраздняет старые производственные отношения, то вместе с этими производственными отношениями он уничтожает условия существования классовой противоположности, уничтожает классы вообще, а тем самым и свое собственное господство как класса.

На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех» (К. Маркс, Ф. Энгельс, «Манифест Коммунистической партии»).

Сами Маркс и Энгельс в своих работах термин «диктатора пролетариата» употребили всего семь раз, в самых общих словах, никак не конкретизируя это понятие. Ничего не сказано у классиков о рамках и параметрах допустимого политического насилия.

В конце XIX – начале XX веков большинство западных социал-демократий, оставив в своих программах социализм в качестве конечной цели, отказались от диктатуры пролетариата как от допустимого средства. Мейнстримом стала возможность прихода к власти социалистов парламентским путем. Стало быть, именно максимальное развитие демократии (а не диктатура) должно было стать столбовой дорогой в будущее. А после того как западные социал-демократы ознакомились с первыми результатами работы ленинско-сталинской «диктатуры пролетариата» на практике, их неприятие этого феномена только усилилось.

Критики ленинско-сталинского варианта социализма утверждали, что так называемая диктатура пролетариата уже через два-три года после революции превратилась в диктатуру узкой кучки влиятельных бюрократов, представлявших собой верхушку партии, госаппарата и силовых структур, которые выражали интересы рабочих лишь постольку и до тех пор, пока эти самые интересы совпадали с их собственными. Со временем произошла окончательная подмена понятия и интересы верхушки и даже личные пристрастия и привычки одного-единственного человека, находившегося на вершине пирамиды власти, стали выдавать за интересы всего рабочего класса.

Таким образом, марксизм разделился на ревизионистское (Каутский, Бернштейн) и радикальное (Ленин) направления. Это разделение сохраняется и сейчас в виде западных социал-демократий и компартий.

Возможность применения политического насилия и использования такого инструмента, как диктатура, продолжает и по сей день оставаться главной разделительной линией между двумя главными постмарксистскими отрядами левого движения.

Не вижу особого смысла начинать или продолжать спор о том, какое из направлений ближе к первоначальному, аутентичному марксизму. В каком-то смысле оба направления были искажением: западная социал-демократия – потому что де-факто отказалась от революционной компоненты и неизбежно связанного с ней политического насилия, как от недопустимого социального инструмента, восточный коммунизм – потому что вместо кратковременной диктатуры пролетариата, во-первых, в отсталой, не готовой к формационному переходу стране создал практически вечную диктатуру бюрократии, а во-вторых, намертво связал диктатуру пролетариата и интересы отдельно взятого государства, что теоретически было очень спорно, а на практике было чревато быстрым и стремительным перерождением госаппарата.

Для меня важнее то, что оба они ставили во главу угла главную цель, выработанную марксизмом, – достижение состояния социальной справедливости как закономерного этапа в эволюции человечества, кардинально расходясь в методах и инструментах.

В этой связи представляется продуктивным проанализировать, как марксизм в обеих своих ипостасях взаимодействовал с цивилизационными переменными.

В этом смысле совершенно не удивительно, что многовековая традиция демократии на Западе в каком-то смысле подмяла марксизм и отчасти переработала его «под себя». Ревизионизм Каутского и Бернштейна, а затем идеология и практика Социнтерна стали своего рода синтезом марксизма, который в основном выработал цели социальной политики, и демократической традиции, которая оттачивала допустимые инструменты их достижения.

Западная социал-демократия создала свои образцово-показательные государства, и поныне существующие в так называемой модели «скандинавского социализма».

К примеру, шведская социал-демократическая партия, возникшая как классическая социал-демократия, впервые стала самой крупной партией в парламенте в 1914 году.

«Впоследствии представители СДПШ возглавляли правительство Швеции в 1920, 19211923, 19241926, 19321936, 19361976, 19821991, 19942006 гг. и с 2014 года.

С самого начала внутри партии велась борьба между ортодоксальными марксистами и ревизионистами. В 1917 и 1921 годах от партии отделились революционно настроенные активисты, создавшие Коммунистическую партию Швеции, и окончательно обозначилось преобладание демократической составляющей партии.

До 1925 года официальной целью шведских социал-демократов оставалась экспроприация средств производства. Главным теоретиком реформизма стал Нильс Карлебю (1892–1926).

Карлебю, игравший до своей смерти ведущую роль в разработке новой программы социал-демократических реформ, в работе «Социализм: лицом к лицу с реальностью» (1926) подчеркивал, что шведский социализм уходит корнями в философию Просвещения. Споря с Марксом, он призывал сделать основой социалистического учения гуманизм и закрепить в партийной программе преданность партии демократическим методам.

С 1932 по 1976 год партия формировала правительство, в разные периоды это было правительство большинства или меньшинства или коалиционное правительство.

Умеренная политика шведских социал-демократов (так называемый шведский социализм) предусматривала рост социальных расходов без огосударствления экономики – все широко известные компании Швеции (ABB, Volvo, Saab, Electrolux, IKEA, Nordea и др.) никогда не были национализированы.

Политолог С. Липсет отмечал: «Парадоксально, что так называемые буржуазные партии – либералы, центристы и консерваторы – за первые три года правления (19761979) национализировали больше промышленных предприятий, чем социал-демократы за предыдущие 44 года. Но вернувшись к власти в 1982 году, социал-демократы занялись приватизацией» (Википедия).

Помимо Скандинавии, социал-демократические партии неоднократно приходили к власти в Германии, Франции, Великобритании и других западных странах. И везде соединение ценностей социальной справедливости и демократии давало в общем неплохие результаты (как в области социальной защищенности трудящихся и прав человека, так и в области экономической эффективности), хотя существовали на этом пути и совершенно явные неудачи, провалы и тупики.

С другой стороны, нет ничего удивительного и в том, что определенные цивилизационные переменные оказали критическое воздействие и на марксизм в России, видоизменив его до неузнаваемости.

Как уже было сказано, во многом из-за влияния рассматриваемых цивилизационных факторов Великая Октябрьская революция в каких-то своих ипостасях оказалась во многом антизападной, а значит, и антилиберальной, и антидемократической, ибо на момент совершения именно либерализм был господствующим мировоззрением Запада.

Это не могло не сказаться на протекании революционных процессов и постреволюционном строительстве.

На самом деле в октябре 1917 года никто не знал, как должна была выглядеть диктатура пролетариата на практике, поэтому то, что более или менее получалось, спешно обозначалось в качестве таковой и впоследствии таковой и именовалось.

Однако, по мере того как теоретическая модель диктатуры пролетариата в Советской России, а затем в СССР обрастала «мясом» практики, накапливались критические вопросы к онтологии и качеству этой самой диктатуры не только со стороны демократий, но даже и внутри самого комдвижения. Иначе и быть не могло, ибо события приобретали слишком большой размах, достижения поначалу были весьма спорны, а крови лилось все больше и больше.

Во-первых, согласно теоретическим выкладкам у диктатуры должны были быть временные рамки.

Если исходить из здравого смысла, то как максимум уже в 1924 году, после окончания Гражданской войны и подавления вооруженного сопротивления эксплуататорских классов, а как минимум в 1936 году, когда было объявлено о построении социализма, диктатуру надо было сворачивать.

Главный же строитель диктатуры, исходя исключительно из собственных представлений о происходящем, заявлял, что по мере строительства социализма сопротивление эксплуататорских классов лишь усиливается, а не уменьшается. Именно Сталин, таким образом, продлил рамки существования диктатуры далеко за те хронологические пределы, в которых она, возможно, имела смысл и оправдание в парадигме самого марксизма, и ужесточил её до предела.

С моей точки зрения, если бы у власти находился человек с иной генетикой, чем И. Сталин (Джугашвили), стоявший у истоков культа личности и доведший его до уровня абсолютной теократии, процесс социалистического строительства пошел бы по-иному. Именно Сталин и его соратники, многократно преувеличивая существовавшие угрозы, распространили временные рамки существования диктатуры далеко за те пределы, когда она, возможно, была действительно необходима. В этом я полностью солидарен с одним из авторов «ЭФГ» М.В. Бойковым, который задолго до меня высказал эту мысль во многих своих книгах и статьях (см., например, «Последний раз, или Сакраментальная тайна Иосифа Виссарионовича», «ЭФГ» № 42/2011).

Возможно, что не состоялась  бы и чудовищная нацистская диктатура, если бы не закрепилась  диктатура сталинская, которую некоторые современные компартии считают социально-прогрессивной. Точнее говоря, если бы сталинская диктатура не продлила свое существование за пределы допустимого (теоретически отведенного для диктатуры пролетариата времени). В этом случае немецкие социал-демократы, вместо того чтобы в ужасе метаться между двумя диктаторами, имели бы куда больше желания и возможностей, объединившись с коммунистами Тельмана, остановить Гитлера.

Отчасти похоже на современные попытки планетарного углеводородного лобби продлить господство углеводородной экономики в сегодняшнем мире. Именно такого рода попытки во многом вызвали к жизни президентуру господина Трампа и связанный с этим нарастающий планетарный хаос.

Абсурд и зло ходят рядом; появляется  иррациональная бессмыслица – рано или поздно появится и зло, которое всегда будет норовить воспользоваться бессмыслицей в своих интересах.

Во-вторых, с точки зрения классического марксизма диктатура пролетариата вроде бы не должна была быть связана, а тем более отождествлена с интересами какого-то одного государства.

Однако именно это сотворили Ленин и Сталин. В результате внутри страны действительно произошла полная подмена понятий, и партийно-государственный аппарат, который осуществлял диктатуру на практике, полностью заменил собой диктатуру пролетариата (западная демократическая модель, кстати, содержит в себе достаточно неплохую защиту от этой угрозы – периодическую смену правящей партии). Это очень быстро привело к тому, что стали подавлять не противников пролетариата, а противников государства. К числу последних были почти сразу причислены все защитники собственно интересов рабочих (так называемая рабочая оппозиция, участники народных выступлений против власти большевиков), а затем и представители классического марксизма – сначала члены ленинского Политбюро, а затем и члены Коминтернационала.

На внешнем периметре это привело к тому, что любые действия СССР однозначно трактовались как закономерные и оправданные с точки зрения диктатуры пролетариата по отношению к своим врагам (в данном случае – внешним).

В-третьих, не ясны были правила поведения внутри самой диктатуры, точнее говоря, внутри того сообщества, которое принимало конкретные решения о направлениях и способах осуществления этой самой диктатуры: можно ли, например, сохраняя единую линию по отношению к классовым противникам, сохранять различные точки зрения внутри самой диктатуры?

Практика сталинизма дает совершенно однозначный ответ: нет, внутри управляющего диктатурой сообщества невозможны никакие оттенки мнений, возможно лишь неукоснительное подчинение вождю и полное единообразие.

Это, вообще говоря, спорно. В этом случае по показателю внутренней системной сложности диктатура пролетариата уступала своему историческому предшественнику – буржуазной демократии (допускает внутренний плюрализм мнений), чего, в общем-то, быть не должно.

Наконец, в-четвертых. Упражнения в области культа личности и вовсе были за гранью движения вперед, к новому прекрасному миру. И культ личности, и непогрешимость вождя, и пожизненное занятие высшего кресла – весь этот «довесок» в тезаурус диктатуры пролетариата с помощью рациональных доводов никак не встраивался.

После того как культ личности вполне сложился и вождь приобрел такие качества, как непогрешимость, всеведение, безгрешность и безошибочность, уже можно уверенно говорить о сакрализации, то бишь о серьезном влиянии религиозных моделей на складывающуюся в России диктатуру пролетариата и даже о полном ее перерождении под влиянием этих моделей.

Персонификация этой диктатуры и сакрализация персонификации, с моей точки зрения, имеют отчетливые исламские корни (именно в исламе разработана глобальная система трансляции сокровенного через череду персонифицированных объектов – пророков).

При этом, строя свой «имамат», Сталин, возможно, совершенно искренне считал, что совершает акт революционного строительства, что низвергает сам фетиш демократии, которая казалась ему прогнившей и лживой, противопоставляя ему некий новый, сконструированный им самим образец общества (пожизненное занятие главного кресла + культ личности), который у него хватило духа назвать демократией истинной.

Учитывая вышесказанное, можно предположить, что аутентичная диктатура пролетариата, очищенная от ленинско-сталинских извращений:

 

1.    Должна была бы быть гораздо более краткосрочной и, возможно, куда менее кровавой.

Как мы видим, и русские марксисты, и сталинисты ничего особо плохого в диктатуре не видели и были готовы охотно применять ее на практике.

Различие крылось в следующем. Если марксисты (все же находившиеся под сильным влиянием западных цивилизационных образцов) считали то состояние общества, которое именовалось диктатурой пролетариата, инструментальным, ступенькой к некоторому новому состоянию (свободной ассоциации, царству свободы, общенародному государству и т.п.), то Сталин, похоже, так не считал.

Исходя из тех фактов истории, которые доступны нашему анализу, он считал разумным и правильным неограниченное во времени существование созданного именно им общественного устройства, в котором непогрешимый и всемогущий вождь неизменно поддерживает состояние социальной справедливости. Точно так же считают и современные последователи Сталина, возглавляющие собственные государства, – от Рауля Кастро до Ким Чен Ына, продолжающие под прикрытием красивых лозунгов укреплять и развивать режим пожизненного занятия высшего госкресла (в КНДР и на Кубе уже и наследственного). Хотя любой из них, обладающих абсолютной властью, мог бы обеспечить плавный переход и к демократии, и к любому другому типу общественного устройства. Примерно таких же взглядов придерживаются и современные сталинисты, а также те компартии, которые считают деятельность Сталина в области социального строительства позитивной.

 

2.    Она не должна была полностью сращиваться с госаппаратом какой-либо отдельно взятой одной страны.

Точнее говоря, «нормальная» диктатура пролетариата представляется попросту невозможной в отдельно взятой стране именно из-за того, что в такой ситуации она неизбежно будет подменена и заменена диктатурой партийно-государственного аппарата.

В этой связи можно предположить, что аутентичная диктатура пролетариата должна была бы уделять гораздо больше внимания таким переменным, как имущественное положение рабочего класса, степень эксплуатации, условия труда и воспроизводства, облегчение возможностей вертикальной карьеры для выходцев из рабочего класса, и другим переменным, относящимся именно к положению рабочего класса и прочих отрядов трудящихся.

Нельзя сказать, что в СССР совсем ничего не делалось в этом направлении. Несомненно, что пролетариат в том или ином виде получил доступ к управлению государством. Например, практически все члены хрущевского, а затем брежневского политбюро были выходцами из семей рабочих. В СССР была создана атмосфера реального уважения к рабочему классу, к Труду, что поддерживалось на всех уровнях госпропаганды и стало объектом художественного творчества. Эти факты невозможно отрицать.

(Потому лично я считаю именно 1956–1985 годы периодом, когда стране удалось на время частично выбраться из созданной Лениным и Сталиным "имаматно-служебной" системы, хотя "революция Хрущева" против культа личности была очень непоследовательной и на культ Ленина он руку понять не осмелился,  и в стране реально установилась и в течение 30 лет существовала если не диктатура пролетариата, то некое подобие власти рабочего класса. Именно с этой эпохой связаны наивысшие социально-экономические достижения страны и, главное, некое светлое экзистенциальное ощущение социализма как развивающейся системы, у которой есть будущее. Увы!  С 1968 года  страна  вновь полностью погрязла в тех формах, которые унаследовала от сталинской эпохи и не смогла вырваться из их пут, – они эту власть и погубили.)

С другой стороны, рабочий класс в СССР был объектом достаточно сложной системы эксплуатации. Норма прибавочной стоимости, характеризующая степень эксплуатации, в СССР была в течение всего советского периода заметно выше, чем в развитых капиталистических странах. А профсоюзы, опять-таки в отличие от профсоюзов западных стран, никогда не обладали достаточной мощью и смелостью, чтобы реально защищать рабочих в их конфликтах с администрацией, тем более с партийным аппаратом или госвластью. Кронштадтский мятеж и события в Новочеркасске были самыми известными, но отнюдь не единственными примерами выступлений рабочих и крестьян, которые были подавлены вооруженным путем.

 

3.    Полное отсутствие (запрет) любых персонификаций диктатуры пролетариата.

Современные сталинисты весьма туманны в своих описаниях общества, которое, по их мнению, должно было существовать после ухода их кумира. И не случайно. Персонифицированные социальные и теоретические построения отличаются от неперсонифицированных… да, правильно именно персоной. Сталинизм очень сложно мыслить вне персоны Сталина. Так же как ленинизм – вне персоны Ленина. Коннотация самих этих вербальных форм уже предполагает отсутствие возможности критики для адептов (то есть лиц, приверженных ленинизму и сталинизму и находящихся, таким образом, внутри этих, скажем так, социально-политических направлений: ленинисту крайне затруднительно критиковать Ленина, тем более, сталинисту - Сталина), а значит, фактическое отсутствие развития. Окостенение таким образом, заложено в самой модели персонификации.

В принципе, аналогичный упрек мы можем адресовать и самому марксизму. Правда, с той оговоркой, что сам Маркс был против сакрализации своего имени и призывал к широчайшей критике самого себя. Кроме того, Маркс не был главой государства или правящей партии (то есть не соединял в себе концептуального и организационного лидерства) и не имел возможности регулировать параметры культа своей личности.

Как уже было сказано, персонификация пророков (лиц, соединяющих в себе элементы концептуального и организационно-деятельностного лидерства) – это явное влияние религиозного начала, в данном тексте - наследие ислама.

Еще раз напомним, что сталинская модель управления утвердилась практически во всех социалистических странах, а в исламских странах она вообще так и именовалась – модель исламского социализма. После крушения СССР похожая модель, но уже освобожденная от левой идеологии, утвердилась во всех мусульманских республиках бывшего СССР, а также в Белоруссии.

* * *

Здесь необходимо будет вернуться ко второй из рассматриваемых компонент и проанализировать еще одно крайне важное цивилизационное воздействие, которое предположительно оказала БГС-Чингизиды на тот строй, который впоследствии получил наименование советского социализма.

БГС-Чингизиды, будучи порождением Азии, естественно, не могла существовать в отрыве от созданных ею социально-экономических моделей, в частности от азиатского способа производства.

«Этот способ производства был как бы не признан господствующей в СССР догматически-ритуальной версией марксизма с ее обязательной пятичленкой исторического материализма и в то же время как бы и не являлся вполне запрещенным научным направлением. Поэтому многие политэкономические диссиденты советского периода, работая с «пограничной» тематикой азиатского способа производства, осуществляли при этом и завуалированную критику современного им социалистического общества.

Суть проблемы сводилась вот к чему: по мнению ряда исследователей, в азиатских странах традиционная для марксистского исторического учения смена формаций, от первобытно-общинного строя через рабовладение, феодализм и капитализм к социализму, как и бы и не происходит, а если и происходит, то весьма с большими отклонениями.

К примеру, сам азиатский способ производства характеризуется традиционно большим сектором госсобственности и наличием большого сегмента общественных работ (первоначально их связывали с созданием в Египте, Вавилоне, Индии и Китае крупных ирригационных сооружений, необходимых для стабильного ведения сельского хозяйства, а также масштабных культовых объектов, строительство которых в древние и средние века иногда велось десятилетиями). Необходимость распределения рабочей силы и материальных ресурсов между крупными государственными проектами закономерно порождает засилье бюрократии, которая, соединившись со жречеством, обслуживавшим сакральные культы, и представителями военной касты, образует всемогущий правящий класс, становящийся коллективным эксплуататором остального населения. Впрочем, очень часто даже и само чиновничество оказывалось бесправным перед волей обожествляемого верховного правителя.

В этой связи, намекали эти исследователи, нет особой разницы между социальными порядками Империи Хань, примерно одновременной республиканскому Риму, Золотой Орды с ее военно-служилым вассалом в виде Московского государства, империей Николая I и порядками в СССР, царившими в 30–50-х годах прошлого века. Поэтому национализацией в России и странах Востока никого особо не удивишь и считать этот фактор главным критерием существования социализма, мол, весьма рискованно. И то дело, вопрошали они, о  каком социализме можно вести речь, если норма прибавочной стоимости (отношение m/v), характеризующая степень эксплуатации,   в "социалистических странах" была  существенно выше, чем при капитализме?

И уж совсем крамольным было то, что в связи с наличием азиатского способа производства, мало изменяющегося во времени, ставилось под сомнение основное эволюционное положение истмата – характер производственных отношений всегда и во всех случаях зависит от уровня развития производительных сил. («О необходимсти Чингизидов. 10 лет спустя». Часть 3).

В рамках азиатского способа производств отношения Службы (то есть отношения между представителями различных уровней системы управления, зависящие в первую очередь не от количества труда, а от иных переменных, определяющих продвижение по служебной лестнице) были столь же важны, как и отношения классовые. Если угодно, в обществах азиатского типа классовые отношения всегда проявлялись через систему отношений Службы. Этика служения была превалирующей над любой другой системой отношений и ценностей, в том числе формационных.

Естественно, что с цивилизационной точки зрения Февраль был восстанием Запада против этих родовых черт азиатчины в России.

БГС-Чингизиды во многом унаследовала этот формационный тип и поддерживала и развивала его в своих государствах. Строго говоря,  именно БГС-Чингизиды, будучи азиатской генетической мега-системой стала в каком-то смысле олицетворением, человеческим воплощением, долгоиграющей надстройкой к азиатскому способу производства. При этом, создав ряд практически постоянно воюющих государств, она довела такую его характеристику, как военно-служилость, до совершенства.

Именно Служба, в отличие от Работы, Труда (ставших основным системообразующим критерием западного общества после Реформации и затем положенных в фундамент системы ценностей социалистического общества), стала главной социальной переменной сначала Золотой Орды, затем Московского царства и Российской империи, а затем  СССР и в значительной степени современной России (не так важно, насколько хорошо человек умеет работать, - куда важнее, насколько он соответствует критериям  с точки зрения этики и практики служения).

Для партийно-государственного аппарата именно умение служить, то есть в начале карьеры уметь подчиняться, а в конце (для тех, кто будет отобран) – повелевать, было значительно более важным, чем умение работать, созидать, творить и пр. Поскольку созданная Лениным и Сталиным партия (включая молодежные организации), в отличие от госаппарата, армии или церкви былых времен (в которых этика служения также онтологически преобладала над трудовой этикой и этикой созидания или творчества, но была локальной, предназначенной для решения определенно задач общества), пронизывала собой не только госаппарат, но и вообще все общество, то постепенно этика служения (при формально провозглашенном господстве трудовой этики) на деле стала системообразующей в обществах советского типа.

Именно столкновение формально провозглашенного основного принципа западного социализма «распределения по труду» с реально главенствующей этикой служения, которая требовала принципиально иных критериев вертикальной динамики (напомним, что в СССР и других социалистических странах некоторые высшие уровни управления были для беспартйных, вне зависимости от их трудоспособности или таланта практически закрыты) и, соответственно,  форм распределения, стало одним из главных внутрисистемных противоречий советского варианта социализма и подобных ему обществ, которые в конечном счете и привели к его краху.

 

Алексей Петрович ПРОСКУРИН

 

Продолжение следует.