Главная       Дисклуб     Наверх   

 

 

ПРАЗДНИК ПРЕДЧУВСТВИЯ

 

Бывают в жизни поступки, которые многие годы спустя булгачат душу и сердце, снова и снова изумляя своей непредсказуемостью, опрометчивостью и даже загадочностью. Одну из таких историй я много раз пытался честно объяснить самому себе, чтобы понять хотя бы, стыдиться следует происшедшего или же гордиться им. Но к какому-либо определённому выводу так и не пришёл. А дело было так.

…В декабрьский полдень встретил я своего друга, с которым не виделся более десяти лет: расстались мы с Егором после выпускного вечера в Качалинской средней школе. Крепко побратавшись, любовно поколотив друг дружку по плечам, мы отправились в магазин. Купили теста и бутылку «Донского игристого». На выпечку подрумяненных бурсаков на нутряном бараньем жиру, коими потчевали нас матушки наши, не ушло и получаса. Нашлись и нардек (арбузный мёд, очищенный и сильно упаренный сок, получаемый из мякоти зрелых плодов арбуза. – Прим. ред.), мочёный тёрн, шмат сала – самая распрекрасная казачья закуска. Сумбурные воспоминания, тосты… Мало-помалу истаивало возбуждение, неизбежное при долгожданной встрече. И тут вроде бы неожиданно, но вполне уместно один из нас в образовавшейся паузе высоко и чисто вывел: «Ва ку, ва кузнице!» Второй с лёту подхватил: «Ва кузнице маладые кузняцы…». Загремели сбитые на пол табуретки, а ноги наши принялись выделывать замысловатые кренделя в такт зажигательной молодецкой песни. Выпили ещё и ещё, пытаясь остудить полыхающий в нас восторг. Снова плясали и пели. «Как у нашего соседа до утра была беседа. Вот теперя нам попеть-погулять, когда нечего на баз загонять»…

Не сговариваясь, мы явно старались как бы вернуть себя в детские годы, то есть в ту пору, когда в донских хуторах и станицах во время свадьбы или иной гулянки всё ходило ходором от умения и готовности вплести свои тело и душеньку в праздник. Старшее поколение, молча ушедшее, мастерски перевоплощалось в самых искусных певцов и плясунов. Нынешние застолья явно поскучнели. Бывает даже, что за весь вечер никто из гостей, как говорится, изо рта пару не выпустит. Бражничают молча либо под нескончаемую телевизионную слизь…

Мы же с Егором разогрелись изрядно. До такой степени, когда сущностное нутро трепещет и рвётся в бескрайнюю высь, готовое преодолевать пространство и время. Вполне возможно, что, разбередив свою принадлежность к родным корням, мы неосознанно даже жалели себя, свою близкую, но уже недосягаемую юность, а то и всю жизнь, которая наверняка сложилась бы иначе, будь живо родное казачество. Почему в человеке порой просыпается густая тоска по тому времени, которое он лично не пережил, но издали оно кажется желанным и романтичным до слёз? Может быть, народная поэзия о возвышенном минувшем манит нас своей кажущейся безупречностью – кто знает… Да и разве можно не восторгаться казачьими песенными изумрудами! Что ни текст, то и судьба, и пример для подражания. Припомнился сюжет и для нашего с Егором состояния. О том, как, возвертаясь из чужедальнего похода домой (а мы вроде тоже как бы давно отбились от куреней), донцы «подходили к Дону близко, тотчас киверы – долой! Поклонились Дону низко: Здравствуй, Дон, ты наш отец родной!» Завершив песню, мы примолкли, отвернувшись друг от друга, стыдясь собственных глаз: выпитая игристая влага текла из них или настоящие слёзы – Бог весть…

Остывая от колдовского песенного огня, мы бесцельно направились в зал… Взгляд друга остановился на стене, где висели георгиевский крест, нагайка и шашка. Егор тут же всё это нацепил на себя, в прихожей кочетом приосанился перед зеркалом и спохватился одеваться. «Далёко ли?» – поинтересовался я. «Сбирайся, увидишь!..»

На такси мы быстро домчались до какого-то явно нежилого здания. Вошли. Егор уверенно прошагал до двери, табличка на которой извещала, что за нею главный инженер треста с такой же, как у Егора, фамилией. Поправив крест и шашку, приятель смело распахнул дверь. «Алексей!» – крикнул он, но тут же ретировался: в нашу сторону поворотилось не менее полутора десятков пар любопытных глаз – брат проводил совещание. Но он тут же выскочил в коридор: «Не дураки ли, а?! Что обо мне-то люди подумают?»

– Не ругайся, брат, – не смутился Егор, – заводи «Жигуль», вези нас к отцу. И поскореича!

– Да ить смеркаится на дворе…

– И не шурши!

Попрепиравшись, всё же выехали. Тем более оказалось, и сам Алексей давно собирался в гости. Однако вскоре после поворота с трассы Волгоград – Москва на хутор дорогу перегородили непролазные сугробы. Как ни бились, Алексей вынужденно поворотил назад, а мы отправились на своих двоих к отчему дому Егора.

Отец, показалось, нисколько не удивился ни нашему внезапному появлению, ни необычному снаряжению сына. Сноровисто выставил на стол сало, огурцы, мочёный арбуз, стопки, нарезал хлеба.

Ещё в школе Егор мне под секретом рассказывал об одной необычной ночи. Как-то глухой зимней порой в окно постучали. Отец отпер дверь, но пришельца, которого случайно очнувшийся от сонного омора Егор увидел мельком, в хату не пустил. Оба о чём-то долго гутарили на улице. На вопрос матери «какую это ишо пугалу по ночам носит?» отец, вильнув в сторону взглядом, пояснил: «Да так… Знакомец один забегал. Он добрые чирики шьёт. Спрашивал, не надо ли». А много позже рассказал-таки, что ночным визитёром был не кто иной, как его отец, сотник четвёртого Донского полка. И теперь, пока готовился стол, Егор спросил, не было ли с тех пор вестей от деда.

– Сгинул где-то батя!.. – опечалился хозяин. – Царствие ему небесное!  – перекрестился на угол и потянулся за бутылкой.

Подумалось: никак неспроста дружок мой вспомнил про деда. Так и оказалось.

– Как же тебе, сыну казачьего офицера, не стыдно, что даже ржавого ухналя на погляд не осталося! – упрекнул Егор отца. – Вон у человека, – кивнул на меня, – и шашка, и нагаечка, и даже крест!

После этих слов стареющий казак на удивление шустро выскочил из-за стола, торопливо поправил на окне занавеску, прикрыв щель, и метнулся в чулан. Вернулся он быстро, с ходу припечатав на стол новёхонькие «вальтер» и кинжал. Глаза его горели.

– Щенки! – гневно бросил он. – «Нагаишька»! – передразнил Егора. – У мене и пулемёт под яром зарытый. С двумя цинками. «Нагаишька!»

– Прости, отец! – искренне попросил прощения Егор, обнял и расцеловал батю. – Никак не думал, что ты у меня тоже… без подмесу.

Почти до утра мы трое тосковали о былом и недосягаемом. А с рассветом тронулись в обратный путь. От поворота по большаку на попутке добрались до аэропорта: Егору предстояло лететь в Ленинград, где он жил и работал. До рейса ещё оставалось время, которое решили скоротать в ресторане.

Передавая пальто уставившемуся на георгиевский крест гардеробщику, Егор, понизив голос и кивнув на меня, пояснил: «Мы правнуки Петра Николаевича Краснова. Были на Дону с инспекцией. Но ежели кто спросит, растолмачь, что, мол, артисты, кино сымать готовются».

Войдя в роль, Егор продолжил игру первым же тостом. Вытянувшись в струнку, с чувством произнёс: «За Тихий Дон – батюшку!» Опрокинув стопку, поцеловал сияющий крест, который на лацкане тёмно-синего пиджака смотрелся потрясающе изысканно. Не остался в долгу и я: «За шашку – матушку!»

Пока закусывали и курили, репродуктор гундосым женским голосом проинформировал, что начинается регистрация пассажиров на рейс Волгоград – Ленинград… «Слава донским казакам и ныне, и вовеки!» – погнал время Егор. «Заканчивается регистрация»… «По стремянной!..» – «Начинается посадка»…

«Давай сразу и по закурганной! – друг мой разлил немалый остаток коньяка в фужеры. Лицо его горело огнём и, скорее всего, в тот миг он ощущал себя настоящим боевым казачьим офицером, никак не менее, чем в чине есаула. – А брату я… Что же он, тем более старшой, но всё же – поганец, перестал про казачество понимать!.. Всё! Побёг! Пиши!..» – отцепил крест, снял шашку и нагайку, уложив их на белую скатерть…

Дождавшись официанта, я расплатился и направился следом. Взлетев по пустому уже трапу к округлому люку, наткнулся на стюардессу. «Ваш билетик!» – протянула она руку. «Я провожаю. Его-о-р!» – сделал было шаг вперёд. «Никаких Егоров! – упёрлась проводница в мою грудь руками. – Немедленно покиньте судно!»

Ладонь моя непроизвольно обхватила рукоятку клинка, готовясь потянуть его из ножен. Но именно в этот миг в тесном чуланчике самолёта появился Егор, который с ходу вступился за хозяйку салона. «Сейчас, моя красавица, мы с ним разберёмся». Приятель выхватил из-за пазухи воронёный «вальтер» и, направив его на меня, приказал: «Кру-гом!» А ошалевшей стюардессе, кивнув на оружие, пояснил: «Правда, как настоящий?! Научились наконец-то и у нас красивые игрушки штамповать». Встал перед женщиной на колено, поцеловал пальцы её, попросил: «Подари пять секунд на прощание с другом». Обнялись мы с чувством и расцеловались... Видимо, наши счастливые рожи успокоили стюардессу: «Тоже мне казаки объявились!» – уже вполне миролюбиво прокомментировала она.

Случайная, невзначай брошенная проводницей фраза будто вознесла в небеса: видимо, было в нашем с Егором обличье что-то такое, что помогло распознать истоки огня, коим мы пылали минувшие сутки. Да, дурачились и колобродили, разогретые хмелем. Но не в нём, не только в нём крылась главная причина нашего… самовозгорания. Скорее всего, при стечении обстоятельств вспыхнули в сознании до времени тлеющие угли, кои живут в каждом, кто родился и вырос на Дону, коим никогда не даст погаснуть глубинная память о прямой принадлежности к далёким и близким, неуёмным и в деле, и в битве, и в работе, и в песне, и в пляске, и в любви к Родине моим Великим предкам.

А это Платов и Бакланов, Разин и Пугачёв, Недорубов и ещё многие-премногие знатные и совсем безвестные земляки, которые спокон века, на протяжении многих десятков поколений строили в степи вольную вроде бы, но самую справедливую на планете демократию. А ещё и легендарный Ермак Тимофеевич – выходец из нашей, Качалинской станицы. И, конечно же, Мелехов Григорий, сверхпопулярный в ту пору не только на Дону. Да как же не стремиться, не рваться неутомимо, пусть хотя бы мысленно, не подражать людям такой необычной выделки, какой отличались отважные наши прародители! Об этом небывалом в истории феномене высказался и мудрейший Лев Толстой, считающий, что Россию сделали казаки и народы России желают казаками быть.

 И вовсе не случайно мы с другом испытали иллюзию вознесения духа нашего до состояния готовности совершать подвиги во славу Отечества. Но полной мерой испытывая огонь колдовского предчувствия, мы не могли понять, почему никто вокруг не разделил нашего восторга. И даже отец Егора, поначалу поддержавший игру, на прощание безнадёжно махнул рукой: «Ну какие теперича могуть быть казаки?! Ноне скрозь одни пролетарии». – «А мы, выходит, охухорки казачии?» – «Да ато хто жа…»

 Бортовые огни самолёта становились всё менее заметными, стали сливаться по яркости и величине с ранними зимними звёздами. «А ведь именно они, – подумалось, – наверняка помнят былое Тихого Дона. И, конечно же, обязательно есть, должна быть и главная казачья звезда: а не будь её, что же сотни лет освещало путь к победам бесстрашным степнякам? И куда спасительная казачья звезда запропастилась ныне? Или не пропала она, а мы, наследники вольных сынов, плутаем в темноте потому, что разучились обращаться к небесам с благодарной молитвой и смотрим лишь себе под ноги?..

Денег на такси у меня не осталось, и до города пришлось добираться автобусом. Хмель помаленьку выветривался, и сознание принялась теребить тревога: ведь не с воздушным шариком озоровал на людях, а с самым что ни на есть холодным оружием. А ну как попался бы с шашкой на глаза милиционеру – кутузки не избежать. И неизвестно, на сколько лет…

 Недалеко от дома – стайка молодёжи. Незатейливая песенка под модную тогда гитару. Один из парней ненастырно попросил закурить. Пока я шарил в кармане, хлопец при свете уличного фонаря усмотрел-таки рукоять шашки. «Настоящая! – изумился он. – Пацаны, айда, гляньте, настоящая шашка! А можно потрогать?» Предусмотрительно продев руку в прочный темляк, я полувытащил клинок из ножен, и ребячьи пальцы бережно гладили сталь. В тишине высоко тренькнула оборванная струна грубо брошенной на асфальт гитары.

…Ещё затемно открыл глаза. Понял, что нахожусь в собственной квартире. Но шашка была не как обычно, на стене, а возле кровати. Значит, происшедшее никак не могло быть сном. Услышал спокойное дыхание жены, сына. Вздохнув, мысленно поблагодарил Бога за то, что опасный маскарад позади. Но тут же и подумал не без восторга: «И слава тебе, Господи, что мы – казаки!»

Всё описанное произошло 15 декабря 1971 года, когда ещё ни о каком возрождении казачества во всём Советском Союзе никто даже не заикался.

Так совпало, что ровно через двадцать лет, в декабре 1991 года, на учредительном кругу в одном из областных центров мы создали землячество казаков России. В нём мне в течение десяти лет посчастливилось служить заместителем атамана.

                                                                                                

Юрий Буров

 

 

 

P.S. Несколько лет это романтическое воспоминание я не решался отправлять в печать… Потому что до сердечной боли в свои немалые годы стыдился, да и сейчас стыжусь, того, что творится вокруг казачьей темы в России: сколько проходимцев и противоказачьего сброда!

Немало думал о беде и пришёл к твёрдому выводу: не видать казакам свету до тех пор, пока у власти внуки и правнуки тех, кто расказачивал.

Но!.. Казаки! Расказачивание обернулось для инициаторов нашего уничтожения непредвиденным для них результатом: благодаря их затее распылить, рассеять нас по стране казачьи потомки ныне по всей России, а не только в некогда традиционных регионах проживания.

Отсюда стратегия и тактика на многие годы по вызволению Руси из международного смертельно опасного капкана. План этот одновременно прост и чрезвычайно сложен: выбирать промеж себя и из сынов и дочерей других народов, которым дорого Отечество наше, самых достойных и преданных, продвигая их во власть.

 

 

Саратов, февраль 2018 г.