ФИЛОСОФИЯ НА ПАНЕЛИ СВОБОДЫ

 На протяжении жизни всего одного поколения добрая половина россиян может убедиться в том, что капитализм с его рыночной экономикой глубоко враждебен нравственности. Об этом свидетельствует небывалый по сравнению с недавним, якобы «тоталитарным» прошлым рост преступности, коррупции, проституции, наркомании и венерических заболеваний при продолжающемся снижении возраста «сексуального дебюта» (по «изящной» терминологии именитого педагога). Приобщаясь к миру «цивилизованных» стран, мы импортируем и сверхактивно насаждаем у себя смрадно-гламурный «дух» чрева и чресл, а вместе с ним – культ неповторимой индивидуальности (смыкающейся с уродством и извращениями), насаждаем «нормализацию» пошлости в «культуре», где слишком много телесности и очень мало духовности.

К сожалению, феномен духовной деградации не обошел и философию, хотя, если хорошенько подумать, он и начался именно с нее; ведь философия составляет реальную, но не очевидную для обыденного сознания квинтэссенцию духовной культуры. Конечно, в контексте расхожей формулы марксизма: бытие определяет сознание – рыночное бытие даже философию фатально трансформирует в разновидность частного предпринимательства на уровне мысли. Однако марксизм не является вульгарно-экономическим детерминизмом, ибо утверждает, что и теория (или идея) может стать материальной силой. Ведь это только «обыватель никогда не руководится твердым миросозерцанием, – отмечал В.И. Ленин. – Обыватель всегда плывет по течению… Но то, что естественно для обывателя, непростительно для партийного человека и совсем уж непростительно для социал-демократа» (Полн. собр. соч. Т. 14, с. 202). А коммунисту и тем более философу опускаться до уровня обывателя просто грешно.

 Разгул беспринципности затронул всю сферу духовного производства. В частности, судя по названию монографии академика Э.П. Круглякова «Ученые» с большой дороги» (М., 2002), и в науке не всё в порядке. Однако среди философов возведение беспринципности в принцип доходит не только до утраты профессионального достоинства, но и до развала устоев профессионализма.

 Начало тому положил хорошо известный президентский указ о запрете идеологии в госучреждениях, ибо для философов он обернулся если не запретом на профессию, то непременным запретом на профессионализм. К тому же этот указ ставил вне закона только одну, марксистскую, идеологию, но именно вместе с нею по умолчанию растаптывал всю совокупность общественно-исторических, нравственных и эстетических идеалов. Он растаптывал ИДЕАЛогию и «даровал» философам свободу – свободу от нравственности. И уже само время не оставляет сомнений в том, что «важнейшей составляющей профессиональной некомпетентности является безнравственность. Что бы ни говорили, «без нравственности общество имеет дело с дельцом, с человеком, для которого нет ничего святого» (Тощенко Ж.Т. Парадоксальный человек. М., 2001, с. 336). Ну, а делец от философии превращает ее на заморский манер в «авантюру духа» и подменяет органичное для философии понятийно-теоретическое постижение действительности «симуляцией мышления с помощью слов» (проф. В.Я. Данилевский, 1910 г.). Философия вырождается в философистику.

Кризисное состояние нашей философии столь очевидно, что оно уже начинает тревожить представителей естественных и технических наук. В частности, геолог Б.Н. Голубов отмечает как факт, что «вслед за так называемой “марксистской” к управлению биологией рвется сейчас “мраксистская” философия» (Вестник высшей школы. 2006. № 7, с. 147). Подобные констатации кризиса нашей философии, похоже, только усугубляют его, ибо открывают особо сообразительным людям возможность «заработать на кризисе», указывая весьма надежную «струю» и не очень обременительный путь для «самоутвержденчества» (по терминологии Г. Батищева) или для «саморепрезентации эго-идентичности» (по инновационной терминологии). Ведь люмпен-профессориат от философии явно увеличивает свои ряды.

Почти беспредельная потребность в люмпенах от философии задается рынком идей, для которого настоятельно необходимо если уж и не опровергнуть философию К. Маркса, то хотя бы дискредитировать ее отъявленной «клеветой вражды» или просто вытеснить бурным потоком словесно вычурных дискурсов из сферы общественного сознания. К великому сожалению, до уровня люмпенов опускаются именитые и уважаемые по прежним («тоталитарным») временам профессионалы (не возражавшие тогда против «тоталитаризма»). В чисто личном плане они даже заслуживают жалости, ибо «сподобились» позорить сами себя. Но их подлинная беда и вина состоят в том, что своими деяниями они «зряшно» разрушают и без того хрупкую субстанцию нравственности, то есть основу человеческого общежития вообще и профессионально-философского цеха в частности.

Я не собираясь ни увещевать их, ни наставлять на путь истинный. Им «обратной дороги нет». Мне и единомышленникам из «ЭФГ» хотелось бы хоть чуть-чуть воспрепятствовать «расширенному воспроизводству» бесчестности и стяжательства среди тех коллег, которые еще не соблазнились дешевой возможностью «заработать на кризисе» в философии и пока не следуют «высочайше санкционированному», то есть номенклатурно-заданному, образцу. А ведь он задается и психологически навязывается номенклатурно-неуязвимыми в своей учености персонами и учреждениями, которые в силу своей административно-властной «неприкасаемости» являются вроде бы и беспорочными. Противостоять такому образцу сложно, но можно и нужно.

* * *

Наша философия начала деградировать с рекламы «нового мышления», которое продекларировал «лучший немец», не позаботившийся о предварительном усвоении мышления «старого», но надежного. Среди собственно философов «пантеон» перевертышей может с полным правом открыть генерал-профессор Д. Волкогонов. Не фиксируя внимания на люмпен-профессуре второго плана, нельзя пройти мимо незабвенного академика Т.И. Ойзермана, бывшего марксоведа и марксолюба, труды которого еще могут со временем послужить возрождению истины, преданной забвению самим автором.

Любопытно напомнить, что почти 40 лет назад он вполне достоверно засвидетельствовал кончину философии в «цивилизованных» странах. Основание тому послужило полуэпатажное или полуциничное замечание зарубежной именитости, согласно которой философские учения «не являются более ни истинными, ни ложными, но разными». Процитировав сие изречение, Ойзерман вполне резонно подметил, что его «следовало бы сделать эпитафией современной буржуазной философии» (Вопросы философии. 1975. № 12, с. 50).

(Опять же время, не без помощи «преображенного» Ойзермана, вносит в эту эпитафию уточнение: суть дела не в буржуазности философии, а в том, что именно философия для современной буржуазности составляет излишнюю роскошь. В «информационном» обществе и даже в «обществе знания» философия, – «эпоха, схваченная в мысли» (Гегель), – заведомо не современна, крайне несвоевременна и абсолютно неуместна. Современная буржуазность не нуждается в квинтэссенции разума, ибо страшится его. Она обеспечивает статус наибольшего благоприятствования лишь псевдофилософии как «эпохе, схваченной в недомыслии».)

Отнюдь не в порядке саморазвития философской мысли, а явно в силу чисто внешних для философии обстоятельств Т.И. Ойзерман весьма оперативно, уже в 1991 году, развернулся на 180 градусов. Начинает он с констатации того, что отказывается от всего своего прежнего творчества. Из своего прошлого он не может не признать, что уже в античности зародилось, но лишь в Новое время получило полнокровное развитие стремление превратить философию в науку, стремление «преодолеть дискредитирующий (!) философию плюрализм учений». И далее он протокольно констатирует, что лишь до середины XIX века «философия рассматривала плюрализм философских учений… как подлежащее преодолению зло», а затем «западноевропейская философия… начала пересмотр этого воззрения, поставив вопрос о неизбежности философского плюрализма». И вот академик присматривался-присматривался к этому «пересмотру» и вдруг, в разрез со своими былыми воззрениями (которые «я, – признается заблудшая душа, – обосновывал в моих прежних работах»), решил, уже в порядке свободного выбора, прийти «к выводу о закономерности философского плюрализма не только для исторического прошлого, но и для его настоящего и будущего» (Вопросы философии. 1991. № 2, с. 3, 12).

Ну а буквально сегодня этот «твердокаменный» марксист XX века утверждает, что в отсутствии «идеологического диктата марксизма-ленинизма» и «только благодаря этим благоприятным условиям в нашем обществе возникла (именно возникла!) философия как самостоятельный творческий поиск» («ЭФГ» № 14–15, 2009 г.). Но, судя по очередному бездоказательному выводу, это не академик «ищет», а «благоприятные условия» искали и нашли в его лице самого подходящего «чудотворца». Авторитетом своей номенклатурно-неуязвимой учености он оказался способен «положить крест» на перспективах философии как науки и «перекрестить» эпитафию «буржуазной философии» в здравицу типа «многая лета».

Ойзерман не мог не знать, что выдающийся советский философ Э.В. Ильенков (1924–1979) квалифицировал плюрализм философии как «могилу мышления». Именно на этой «могиле» и была вполне уместна отысканная им эпитафия. Но когда академик реанимирует «прах мышления», то философия вырождается в «байки из склепа».

Первейшая «байка» такова: «Законов диалектики в действительности не существует» (там же). Вот так-то! Эта «байка», конечно, призвана оправдать «загогулину» российской истории. Однако косвенно ею признается, что «благоприятным условиям в нашем обществе» явно не благоприятна диалектика, а значит, и философия. Ведь после Гегеля и Маркса «принцип запрета» на диалектику означает запрет философии (и наоборот), – точно так же, как при запрете на Менделеева и Дарвина не останется места для современнейшей химии и биологии. Поэтому «в нашем обществе возникла (именно возникла!)» по мановению невидимой руки рынка не философия, а ее суррогат (типа «ветчины» из сои) – философистика. Философистика представляет собой пустопорожние (но, так или иначе, «предоплачиваемые») рассуждательства в манере «саморепрезентации эго-идентичности». Она предполагает способность «мыслить в грамматике» и соблюдать правила формальной логики. Ее основоположником в России можно считать Т.И. Ойзермана, если его воспринимать только как «философа-расстригу».

Любопытно отметить, что при отказе от диалектики, требующей постижения специфической логики специфического предмета, остающаяся в одиночестве формальная логика превращается в «науку завираться по правилам». Ведь только опираясь на такую «науку», академик и наложил свое вето на диалектику. Он изначально не хочет признать, что Гегель – первооткрыватель законов диалектики. По его подаче, Гегель лишь «провозгласил три универсальных, абсолютных, по его убеждению, закона диалектики». И хотя «изучение природы и общества выявляет процессы, которые являются единством противоположностей, отрицанием отрицания» и т.п., «однако эти процессы имеют место не везде и не всегда. Поэтому…». Вот только поэтому, – по этому самому Ойзерману-21, – и «нет каких-либо оснований» для существования законов диалектики. Он предостерегает от «абсолютизации универсальности», позволяя себе абсолютно недопустимую универсализацию частностей. А ведь сама жизнь показывает, что «отдельные индивиды не “всегда” зависят от класса, к которому они принадлежат, но этот факт… мало влияет на классовую борьбу» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 4, с. 310). Короче говоря, отдельные факты не могут отменить закономерность, но только на основании закономерности они могут быть поняты даже в своей исключительности и неповторимой единичности (в соответствии с гегелевской теоремой индивидуальности).

***

Вторая «байка» Т.И. Ойзермана вещает о «ленинской псевдоэтической концепции» и присущем ей «этическом релятивизме», который «с позиций якобы высшей пролетарской этики фактически представлял собой отрицание нравственности как принцип поведения». Академик весьма эффектно «мыслит в грамматике», но, на его несчастье, здесь что ни слово, то ложь. Не вдаваясь в словесно-терминологические споры, приведу одно-единственное «доказательство» этой лжи, в котором проявляется «самостоятельный творческий поиск» Ойзермана как частный пример «именно возникшей философии».

Обвиняя марксизм (особенно марксизм-ленинизм) в безнравственности, он (дабы его «заключение не показалось голословным»), приводит «вполне конкретное, так сказать деловое, высказывание Ленина». Однако это единственное так называемое высказывание Ленина, «отысканное» Ойзерманом, является «вполне конкретным» высказыванием самого Ойзермана. В аранжировке Ойзермана «высказывание Ленина» представляет Ленина редкостным иезуитом: «Придавая большое значение работе большевистской партии в профсоюзах, деятели которых, как известно, должны думать прежде всего о непосредственных, прежде всего экономических интересах своих членов, Ленин требовал от большевиков “…пойти на всяческие уловки, хитрости, нелегальные приемы, умолчания, сокрытие правды, лишь бы проникнуть в профсоюзы, остаться в них, вести в них во что бы то ни стало коммунистическую работу” (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 41, с. 38)».

Вот это 5-6-строчное «высказывание Ойзермана» может служить кратким, но неисчерпаемым источником для усвоения академически премудрых приемов особо тонкой политтехнологии по развешиванию лапши на уши. Именно «высказывание Ойзермана» переполняют всяческие уловки, хитрости, умолчания, сокрытие правды и прочие «проделки буржуазной дипломатии» (В.И. Ленин). А вот «высказывание Ленина» бесхитростно и откровенно. Без ойзермановских уловок оно звучит так: «Нет сомнения, господа Гомперсы, Гендерсоны… очень благодарны таким “левым” революционерам, которые… проповедуют выход из реакционных профсоюзов и отказ от работы в них. Нет сомнения, господа “вожди” оппортунизма прибегнут ко всяческим проделкам буржуазной дипломатии, к помощи буржуазных правительств, попов, полиции, судов, чтобы не допустить коммунистов в профсоюзы, всячески вытеснить их оттуда, сделать им работу внутри профсоюзов возможно более неприятной, оскорблять, травить, преследовать их. Надо уметь противостоять всему этому, пойти на всяческие жертвы, даже – в случае надобности – пойти на всяческие уловки…» (и далее см. у Ойзермана).

Читателям «ЭФГ» уже всё ясно. Любителям «чтивных» газет можно пояснить. «Работа большевистской партии в профсоюзах» абсолютно невозможна вне заботы об экономических интересах трудящихся. Но деятели реакционных профсоюзов, «как известно», думают прежде всего о надежной охране экономических привилегий капиталистов, используя весь арсенал описанных приемов преследования и травли коммунистов. Вот поэтому жертвенный смысл «коммунистической работы» и заключается в необходимости противостоять всей мерзости «буржуазной дипломатии» и преодолевать ее, даже, «в случае надобности», на ее «поле» и по заданным ею «правилам игры», не исключающим и «проделок буржуазной дипломатии». Занятие для порядочного человека – не из приятных. Вот ему-то и важно понять, что это «поле», изначально заложенное «проделками буржуазной дипломатии», пребывает вне сферы морали, а в сфере буржуазного права, где закон – что дышло….

Правда, наш академик то ли по злому умыслу, то ли, страшно сказать, по недоразумению явно смешивает или не удосуживается различать сферы морали и права. Это далеко не безобидное смешение позволяет релятивизировать понятия добра и зла, содержание которых может меняться, согласно Ойзерману, смотря по обстоятельствам. В частности, он ставит вопрос: «Если, например, во время войны (!) солдат окажется в плену (!), должен ли он правдиво отвечать на вопросы врага (!)…?». И отвечает: «Само собой разумеется, что солдат (!) морально обязан лгать…».

Вообще говоря, в философии и для философа ничего не может быть «само собою разумеющегося». Всё должно быть доказано. И если говорить по существу приведенной иллюстрации, то, во-первых, ничего более аморального в жизни человеческого общества, чем война, нет. И если война еще не исключается из жизни общества, то, значит, мы по сей день не вышли из зоологического периода истории человечества. Во-вторых, пленный (солдат или генерал) пребывает в ситуации насильственного, абсолютно внеморального принуждения (по аморальному праву сильного). В-третьих, перед врагом у пленного не может быть никакого долга и никакой моральной обязанности. У солдата, генерала, маршала есть священная обязанность по защите Отечества и моральный долг в любых обстоятельствах «Не вредить!» ему, всем сердцем понимая, что «нет уз святее товарищества».

Моральная регуляция межчеловеческих отношений предполагает всех людей равными и свободно самоопределяющимися. Каждому из них в идеале следовало бы руководствоваться принципом презумпции добропорядочности всякого другого, ранее неизвестного ему человека. И если всякий другой явно «не ведает» ни этого принципа, ни элементарных норм нравственности, то он ставит себя вне морали и потому он – либо Бог, либо зверь. Но Бог – вне подозрений, ибо не способен на подлость, а зверь не подлежит суду совести, ибо даже у высокоорганизованных животных головной мозг пребывает в лакейских заботах о нуждах тела. Труднее с академиком, от которого все прочие вправе ожидать в каждом его высказывании самое последнее слово науки, а вместо такового получают «слова», заслуживающие самых последних слов. Я ограничусь только одним словом, которое академик не сможет опровергнуть даже в современном суде: Т.И. Ойзерман – очередной, не первый, но особо примечательный «клеветник от философии», ибо «шестым чувством» чувствует официально не артикулированный «заказ» на дискредитацию В.И. Ленина и рассчитывает на безнаказанность в поношении великой личности России и Человечества.

 Релятивизацию добра и зла Ойзерман утверждает и в порядке вроде бы чисто житейского вывода: «Мне кажется, что если бы люди всегда и везде говорили одну только правду… то не только личная, но и общественная жизнь стала бы невыносимой». Это прехарактерное признание косвенно утверждает, что в «новорусской» России «не только личная, но и общественная жизнь» уже стала (пусть пока еще «не всегда и не везде») невыносимой для правды, т.е. несовместимой с нею. Но это признание можно рассматривать и как покаяние академика перед современниками и потомками в том, что он лично «не всегда и не везде» говорил «только правду».

Скорее всего, Ойзерману будут отпущены грехи перед Богом и людьми, поскольку его беспредельный этический релятивизм может восприниматься как административно-вынужденная лесть своему начальнику. Ведь он заявляет: «Я специально остановился на ленинской псевдоэтической концепции потому, что Гусейнов, как полагается настоящему философу постсоветской эпохи, не стал обходить молчанием эти вопросы». С публикациями Гусейнова 90-х годов Ойзерман связывает развитие «именно философского учения о нравственности».

***

Развитием именно философского учения о нравственности был профессионально озабочен в советские времена Олег Григорьевич Дробницкий (1933–1973). По сравнению с его исследованиями работы А.А. Гусейнова, начиная с 90-х годов, по-моему, отличаются понятийно-теоретической небрежностью (или сознательными терминологическими подтасовками, о чем можно поговорить отдельно, если он пожелает). И уж если именно он является «настоящим философом постсоветской эпохи», то, убеждён, это означает, что в постсоветской эпохе нет настоящих философов, хотя имеются небесхитростные и даже весьма политтехнологичные морализаторы.

Не следует обольщаться на счет философского профессионализма этика, который всю свою сознательную жизнь писал исключительно о марксистско-ленинской этике да о коммунистической нравственности, а в свои 60 лет безапелляционно заявил, что его коробит «шокирующий этический нигилизм учителя» (Гусейнов А.А. Марксизм и этика. // Карл Маркс и современная философия. М., 1999, с. 160). А меня коробит вот такая попытка «списать» ответственность за свой вполне своевременный нравственный нигилизм на «учителя», которого он, его былой «ученик», ныне вроде бы превзошел своей порядочностью и сподобился основать «именно философское учение о нравственности».

Не думаю, что академику А.А. Гусейнову неизвестно, что превозносимый ныне у нас как гений философии К. Поппер достаточно адекватно оценивал нравственный облик К. Маркса и его этическую концепцию (см.: Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 2. М., 1992. Гл. 22, с. 229–230, 234 и 243). У закоренелого антимарксиста Поппера «не вызывает сомнений, что… Маркс в своей жизни придерживался очень строгих нравственных принципов» (с. 234), но «избегал подробного изложения теории морали, так как терпеть не мог проповедей» (с. 230). Тем не менее «его произведения неявно содержат теорию морали… в форме моральной оценки Марксом общественных институтов» (с. 229). В частности, «Капитал» «фактически в значительной степени является трудом по социальной этике» (с. 229). Поппер считает невозможным «усомниться в том, что… его критика капитализма была эффективной главным образом в своей моральной ипостаси… Именно этот моральный радикализм Маркса объясняет то большое влияние, которое Маркс заслуженно имеет» (с. 243).

Уже поэтому обвинение Маркса в этическом нигилизме является не только незаслуженным, но просто облыжным. В итоге охотно тиражируемая «философия» всё более привычно и официально обретает статус «ненауки» и вырождается в дискурсы «бардов от философии», излагаемые в гарантированно инновационной манере модернити. Ведь на рынке идей вступает в силу и, конечно, торжествует частный интерес, а частный интерес, по замечанию Маркса, – «постоянный импровизатор, ибо у него нет системы, а имеются только уловки»: частный «интерес не размышляет, он подсчитывает» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, с. 144, 146).

Что касается этики, то по своему содержанию она деградировала до уровня современных СМИ – Средств Ментальной Инвалидизации новых поколений. Ведь в современных учебных пособиях по этике утверждается справедливость неравенства (вплоть до справедливости неравенства в медицинском обслуживании населения). Курс биоэтики, преподаваемый в медвузах, фактически вытесняет традиционную (со времен Гиппократа) врачебную этику правовой (и финансовой) регуляцией отношений между врачом и его клиентом. В одном из учебных пособий по биоэтике появился раздел с убийственным (по прежним временам) названием: «Моральность убийства».

Пропагандируемое ныне «учение о нравственности» обрело форму законченности в «этике успеха». Оставляя в стороне иные предпосылки этого учения о безнравственности, надо сказать, что официальные основоположники «этики успеха» полагают, что «успех» должен рассматриваться как «базовая категория профессиональной (!) этики, и тем более если речь идет о сфере бизнеса и предпринимательства». Признавая, что «в классической этике сама идея успеха прослеживается слабо», они неявным образом воспринимают именно классическую этику «как “гуманистический намордник”, надетый на своекорыстный интерес». Они срывают этот «намордник» и предоставляют простор своекорыстным интересам. Попутно они «освобождают» тягу или склонность к стяжательству от «идеологических мифологем», к которым относят «представления о частной собственности и богатстве как основе эксплуатации… а также утопические “проекты” социального и экономического равенства, выступающие как примитивные клише политических действий» (Мишаткина Г. и Порус В. Этика бизнеса: ориентация на успех, справедливость и демократию. // Высшее образование в России. 2005, № 9, с. 112, 113, 121).

Весьма примечательно, что вроде бы инновационная концепция «этики успеха» обнародована в журнале для преподавателей высшей школы. Значит, это кому-то в высшей степени надо. Однако «старорежимные» преподаватели знают, что в ней нет ничего принципиально нового. Еще Энгельс подметил, что «лицемерный способ злоупотребления нравственностью для безнравственных целей является гордостью системы свободной торговли», которая даже побратала народы, «но братством воров» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, с. 549–550).

Несовместимая с подлинной нравственностью «система свободной торговли» пытается компенсировать свою неприглядность и подменить нравственность глобальным культом права и повсеместным насаждением пиетета к гражданскому обществу. Непревзойденным образцом для подражания ныне являются США. Но еще Гегель успел подметить, что основная характерная черта Северной Америки заключается «в стремлении частных лиц к наживе и к прибыли, в преобладании частных интересов, причем к общему стремятся здесь лишь для достижения собственных выгод. Конечно, существуют правовой порядок, формальные законы, но эта формальная законность существует без честности, и таким образом об американских купцах идет дурная молва, что они обманывают, прикрываясь правом» (Гегель Г. Лекции по философии истории. СПб., 1993, с. 131). Они и поныне обманывают, прикрываясь правом, поскольку совесть, – это самое человечное в человеке (митрополит Питирим, 1991), – не юридическая категория.

Отсюда понятно, почему современные этики (авторы учебных пособий) склонны микшировать мораль и право. Основоположник же «именно философского учения о нравственности» предписывает в порядке незыблемой нормы (да притом – курсивом!): «…Те, кто мог бы вершить моральный суд, не будут этого делать; тем, кто хотел бы вершить моральный суд, нельзя этого доверять» (А.А. Гусейнов (в соавт.). Этика. М., 2000, с. 37). На мой взгляд, такая «норма» означает конец этики. Здесь кладется начало этикету «технологичного» властвования, не исключающему делячества в диапазоне от холуйства (удел «черни») до снобизма (привилегия «элиты»).

***

Ни один человек не нуждается в том, чтобы кто-либо другой почему-то «доверил» ему «вершить моральный суд» над, скажем, изменяющими своему профессионализму и, стало быть, чисто номинальными этиками. И дело отнюдь не в том, что каждый человек имеет право на свое личное мнение по любому поводу. Собственно моральное суждение только тогда и морально, когда оно не просто неповторимо в своей индивидуальности и никем более не поддерживается, а когда оно является личным выражением «соборного» суждения.

Признавая «органическую соборность человеческого сознания», князь С.Н. Трубецкой (1862–1905) подчеркивал, что сознание «не есть мое личное отправление». И уж если я познаю (или оцениваю) нечто, то «фактически я по поводу всего держу внутри себя собор со всеми. И только то для меня истинно, достоверно всеобщим и безусловным образом, что должно быть таковым для всех» (Трубецкой С.Н. Сочинения. М., 1994, с. 495). Вот именно эту исконно русскую соборность и вытравляет из общественного сознания инновационная этика. Она насаждает на Руси «пустодушие» западного человека (А.С. Хомяков). Ведь личность – соборна, а соборность – человеколепна.

В русскую идею соборности органично вписался марксизм как собственно философское учение о нравственности, поскольку именно «коммунизм… означает становление практического гуманизма» (там же, т. 42, с. 169).

Валентин Данилович ЖИРНОВ,

кандидат философских наук, доцент; кафедра философии и политологии ММА им. И.М. Сеченова