Новейшая революция в философии, или "Легкость мысли необыкновенная"

В "ЭФГ" № 14–15 с.г. помещены выдержки из статьи Т.И. Ойзермана (академика РАН) «Философия и этика», посвященной 70-летию А.А. Гусейнова (тоже академика РАН). Как видно из этого материала, автор решил окончательно разделаться со своим марксистским прошлым (в котором он на базе своих трудов в духе марксизма, в частности докторской диссертации, посвященной развитию философских взглядов К. Маркса, стал академиком). Сейчас, в эпоху "свободного развития" философии и охаивания всего нашего прошлого, а особенно марксизма, у нас это очень даже приветствуется. Как-то наш известный телекомментатор А. Пушков походя назвал марксизм-ленинизм "абракадаброй". По сути, автор в своей статье утверждает то же самое, но делает это "доказательно", приводя цитаты из работ Маркса и Ленина. Только вот вопрос: правильно ли он их истолковывает? Речь прежде всего идет об этике, которой, насколько известно, Ойзерман специально не занимался, а значит, вряд ли может выступать в этой области в качестве научного авторитета. Но зачем это нужно, если цель так проста: опорочить и отвергнуть марксизм, что вполне созвучно с "требованием времени"?

Обращаясь к "Манифесту Коммунистической партии" (но в данном случае даже не указав конкретно, какое положение из него имеется в виду), автор считает для себя неясным лишь то, "подвергается ли тотальному отрицанию только прежняя мораль или мораль вообще...". Дескать, всё равно, плохо и одно, и другое. Более ясным представляется автору утверждение Ленина, согласно которому "...нравственность – это то, что служит разрушению старого эксплуататорского общества..." и т.д., сформулированное в 1920 г. Обвинение же состоит в том, что и Маркс, и Ленин якобы отрицают какие-либо моральные критерии, независимые от классовых интересов пролетариата, и что такое понимание морали исключает межличностные отношения, не относящиеся к делу построения коммунизма, например любовь между мужчиной и женщиной. Это обвинение логически ошибочно, несостоятельно. Ведь если говорится, что мораль служит пролетариату, борьбе за коммунизм, то из этого никак не следует, что она больше ничему не служит, не играет роли, скажем, в любви или дружбе. Маркс (вместе с Энгельсом) и Ленин в данном случае написали не трактаты по этике, а политические произведения, в которых уместно было сказать именно о политическом значении нравственности, и ничего другого здесь не требовалось.

Дальше – больше. Автор обвиняет Ленина в том, что согласно ему "все средства хороши, если они служат достижению поставленной цели. Иными словами, цель оправдывает средства". Подкрепляется это утверждение тем, что Ленин допускал применение в политике обмана. А вот то, что Ленин часто говорил о необходимости честности в политике, автор считает декларативным, имеющим "непривлекательный характер". Это обвинение свидетельствует о том, что Ойзерман или никогда не умел, или разучился, или не хочет мыслить диалектически. Не случайно он ополчается на диалектику Гегеля и Энгельса, к чему мы вернемся позже. Автор нарушает и элементарную логику: в этой же статье доказывает, что даже согласно Канту не во всех случаях нужно быть правдивым. Но более определенно этот вопрос решается в одном из диалогов Платона, в котором Сократ приходит к выводу, что лгать можно (и нужно), если это полезно для друзей и вредно для врагов. Если бы автор разбирался в этике на более высоком теоретическом уровне, он мог бы в своем рассуждении сослаться на различие между принципами и правилами морали: принципы нарушаться не могут, правила же должны, в зависимости от конкретных условий, изменяться в соответствии с принципами. Достижение моральной цели – это принцип, а положение "не лги" – правило, которое ради достижения цели может быть нарушено. Недобросовестно приписывать Ленину иезуитский тезис "цель оправдывает средства". Это полемическая хитрость автора, являющаяся действительно отвратительной ложью. Что касается позиции Ленина, то ясно, что политика политике рознь: одно дело – политика по отношению к профсоюзам, прислуживающим капиталу, и совсем другое – политика по отношению к народным массам. Скрыть это принципиальное различие – значит использовать софистический прием.

Ойзерман обвиняет марксизм в моральном релятивизме. Признание пролетарского понимания морали якобы означает отрицание всей прежней морали или морали вообще. Марксизм будто бы является отрицанием "морализирующего оценочного рассмотрения всемирной истории" (что автор считает правильным, хотя это совсем не так) и общечеловеческих критериев морали. Автор приводит слова Гусейнова, солидаризируясь с ним: "...идея долга, замкнутая на частносоциальный (например, классовый) интерес или представление о цели исторического процесса, рано или поздно обречена на безнадежный отрыв от того сущего, к которому она жестко привязана". Как очевидно, Гусейнов имеет здесь в виду классовый интерес пролетариата и коммунизм как цель исторического процесса. Посмотрим, основательны ли эти суждения.

По отношению к высказыванию Гусейнова возникает вопрос: почему надо считать, что классовый интерес и представление о цели истории отрывают идею долга от сущего, к которому она "привязана"? Ведь ясно, что этот интерес и это представление о цели как раз и "привязывают" общее понятие долга к данному конкретному сущему. И это достижение философско-этической мысли в столь "благоприятных" новых условиях?! Но если даже взять абстрактное, общее понятие долга, то и оно обусловлено реальными интересами людей и общими целями их жизни и деятельности. Ссылаться на категорический императив и идею долга, не объясняя их из сущего – значит не сделать ни шагу вперед по сравнению с этикой Канта, хотя именно марксизм дает для этого полную возможность. Поэтому нашим авторам надо было не игнорировать этику марксизма, тем более не отказываться от марксизма, а подумать над тем, как применить его для развития этики Канта, которая вполне этого заслуживает и в этом нуждается. (На протяжении многих лет я в меру своих сил старался искать решение этой задачи.)

Ойзерман ставит вопрос о том, "в чем заключается рациональное обоснование морали, раз ее нормы претендуют на универсальность" (вопрос очень важный), но, по сути, не дает на него ответа, ибо отвечает на совсем другой вопрос: можно ли абсолютизировать моральные нормы? Отвечает отрицательно, доказывая на примере правила «не лги», что из моральных правил могут быть исключения. Известно, что мысль о возможности исключений из любого правила уже давно вошла в поговорку. При чем здесь тогда обоснование морали? Ведь оно должно быть для нее специфичным, а эта мысль не специфична. Где же логика? В своем странном "обосновании морали" автор сам становится на точку зрения релятивизма, ибо выражает сомнение в том, есть ли в морали нечто абсолютное. Правда, дальше он пишет, что категорический императив всегда указывает наш долг. Но если так, то почему надо отказывать морали в абсолютной универсальности? Во всяком случае, ясности здесь нет.

Рациональное обоснование морали действительно необходимо, но для этого надо прежде всего взять ее в «абсолютной» всеобщности, временно отвлекаясь от момента относительности ее проявлений. Мораль – неотъемлемая принадлежность человеческого вида. Человек разумный – это и человек моральный, ибо нельзя быть в полном смысле разумным, не будучи моральным. Поскольку существует общая природа человека (о наличии которой писал Маркс в 1-м томе "Капитала"), то правомерно говорить и об общей сущности морали, о ее общих законах. Законы эти отражают и воплощают законы общей социальной природы человека в ее гармоничной, единственно нормальной форме бытия. Этой формой является социально однородная, то есть характеризуемая социальным равенством своих членов, общность. Кант уловил это в понятии "царства целей", в котором все равны, ибо все являются "конечными целями", в этом смысле равными между собой, и никто не может рассматриваться только как средство (для другого или других). Здесь в полной мере действует закон, который можно назвать законом высшей социальной и индивидуальной целесообразности, означающий, что любые социальные действия должны соответствовать необходимости согласования личных и общественных интересов. Очевидно, это закон истории, действующий в форме тенденции. Законом истории можно считать и закон сохранения социальной гармоничности или ее восстановления, если она нарушена.

У многих видов животных отмечается гармонический характер сообществ, обусловленный ходом эволюции, ибо такие сообщества наиболее прочны и эффективны, а вместе с тем максимально благоприятны для отдельных особей. Вполне вероятно, что люди произошли от одного из таких видов. Но факт состоит в том, что общности людей в течение десятков тысяч лет отличались тем же характером, и там действовали указанные законы. Их отражением в человеческой психологии и явилась мораль (нравственность). Альтруизм встречается уже в социумах животных. Главное, конечно, не в том, унаследован он от них или возник в процессе истории, а в самом его существовании в человеческом обществе.

Очевидно соответствие между учением Канта о высшем благе и объективным законом согласования личного и общественного. Высшее благо он определяет как единство долга и счастья. Если учесть идеи Канта, дополняющие формулу категорического императива, то общий закон морального поведения можно представить в виде отношения личности к общему благу как к исходной и ведущей цели, к личному благу как к конечной цели и к их единству как к высшей цели, высшему благу. Сущность морали состоит в том, что она является духовной силой, побуждающей индивида стремиться к достижению высшего блага (в этом понимании) и, следовательно, направленной на обеспечение гармоничной социальности. Сущность морали, выраженная в формуле основного морального закона или основного морального отношения (ОМО), определяет содержание моральных понятий (этических категорий), принципов и правил морального поведения. Так, добро можно определить как цель (цели) ОМО; долг – как необходимость ОМО, принцип гуманности – как отношение к благу личности как к конечной цели и т.п.

Говоря об общей природе человека, Маркс отмечает, что она исторически изменяется, модифицируется. Это можно сказать и о морали. В классовом обществе она имеет классовый характер. При капитализме мораль господствующего класса в значительной мере приобретает лицемерный характер, ибо объявляется общенациональной, хотя это совсем не так. В экономической деятельности буржуазии мораль вообще отсутствует: стремление к максимальной прибыли не признает никаких моральных запретов. Трудящиеся рассматриваются только как средства. Это соответствующим образом выражается и в политике государства. Отсутствие подлинной морали характерно и для личной жизни богатых, которым нет никакого дела до нужд бедных и нищих, бездомных, беспризорных детей. Не о такой ли «морали» сожалеет Ойзерман, ставя марксизму в вину ее «тотальное отрицание»?! Иначе что же он имеет в виду под «прежней моралью»? Может быть, это «мораль» наших «олигархов», воротил нефтяного, газового и прочего доходного бизнеса, беззастенчиво грабящих страну, народ ради своей непомерной жадности и возможности бесстыдно наслаждаться сверхроскошной жизнью, не осознавая того, что это жизнь негодяев? Неужели автор не понимает, что его погромное выступление против марксизма выражает в первую очередь их интересы?

Что касается "морали вообще", подлинной человеческой морали, то марксизм не только не отрицает, а, наоборот, защищает и утверждает ее в форме пролетарской, коммунистической морали, которая является высшим этапом нравственного прогресса человечества. Странно узнать от бывшего ученого-марксиста, будто бы марксизм отрицает моральные критерии, независимые от классовых интересов пролетариата. Ведь даже не ученый, а просто образованный человек, знакомый хотя бы с азами марксизма, не может не знать, что, освобождая себя, пролетариат освобождает всё общество от отношений эксплуатации одних людей другими и создает общество, основанное на социальном равенстве, и что поэтому интересы пролетариата совпадают с интересами общества в целом. Ясно, что моральные критерии пролетариата – это и есть критерии "морали вообще", а утверждение Ойзермана – явный софизм, проще говоря, ложь и обман несведущих, которых у нас сейчас, стараниями нашего "просвещения", даже среди людей с высшим образованием стало неисчислимое множество.

Совершенно не соответствует действительности и утверждение автора, будто бы марксизм отрицает морально-оценочное рассмотрение истории. Можно привести огромное количество примеров, говорящих о прямо противоположном. Напомним, что Энгельс, вслед за Л. Морганом, морально осуждает разрушение родового строя и пишет в "Капитале" о тяжелых условиях труда и быта рабочих в Англии. (Это, конечно, не означает, что он отрицает закономерность, историческую необходимость такого перехода.) В том же духе морального отрицания и осуждения написаны работы Ленина, посвященные исследованию капитализма. Сами слова "эксплуатация труда", "классовое угнетение", используемые в марксистской литературе, насыщены морально-отрицательным оценочным смыслом. Как можно равнодушно, с "олимпийским спокойствием" говорить о рабстве, крепостничестве, о страданиях народа при капитализме вообще, а теперь о нашем диком, компрадорском и антинациональном, грабительском – особенно? Сам Ойзерман ясно выражает свои оценки: советскому строю – отрицательную, а нынешнему российскому, буржуазному – положительную, по крайней мере, той "свободе", которую последний даровал нашей философии, и в частности ему и Гусейнову. Правда, эти оценки нельзя признать морально значимыми, ибо они отражают лишь эгоистические интересы современного капитала и позиции тех философов, которые служат этим интересам. В отличие от них марксистские этические оценки являются подлинно моральными, ибо они соответствуют общей природе человека, законам высшей социальной и индивидуальной целесообразности и сохранения (восстановления) гармонической социальности. Поэтому эти оценки объективно истинны. Они не могут отменить законы истории, но они играют важную практическую роль, ускоряя историческое развитие, в наше время – процесс перехода от капитализма к социализму.

Ойзерман прямо-таки поет дифирамбы нашим "новым условиям", благодаря которым у нас появилась настоящая философия, стало развиваться учение о нравственности и могли выйти в свет работы Гусейнова об этике ненасилия, учении Швейцера, о благогоговении перед жизнью и др. На самом деле наша философия пришла в упадок, научная жизнь в области этики замерла, а работы Гусейнова посвящены чему угодно, только не острым проблемам современной жизни общества. О каком ненасилии сейчас следует говорить, когда так не хватает принуждения в борьбе со злом – с произволом чиновников, преступностью в рядах блюстителей порядка, коррупцией, нежеланием богатых платить высокие, т.е. справедливые, налоги, с разбазариванием национальных богатств, нечестной, заниженной оплатой труда рабочих, рейдерством и прочими видами уголовщины.

Раньше у нас разрабатывалась целая система философских знаний, высокая значимость которой признавалась многими известными зарубежными философами. Это была научная, материалистическая и диалектическая система. Теперь она у нас фактически вытеснена идеализмом и религией, которые навязываются школьному и вузовскому образованию. Где же "свобода исследования и свобода совести", восхваляемые в статье? Свобода у нас теперь для тех, кто "опровергает" марксизм и коммунизм. Но это не подлинная свобода мысли и совести, а рабское прислужничество официальной идеологии. В этом плане следует рассматривать и смехотворное "опровержение" диалектики, с которым выступает автор статьи. Это отрицание, в духе Е. Дюринга, важнейшей части философии, развивавшейся величайшими умами в течение двух с половиной тысяч лет, а заодно и того, чему сам автор "поклонялся" около полстолетия.

«Законов диалектики в действительности не существует», – сказано в статье и выделено курсивом. Но несколькими строками выше говорится нечто противоположное, что они существуют, хотя "не везде и не всегда". С логикой здесь явно не в порядке. Не только в том, что одно противоречит другому, но и в ограничении действия законов диалектики некими отдельными процессами. Дело в том, что понятия отрицания, количества и качества, противоположностей, единства являются всеобщими и ограничение их применения лишь некоторыми случаями попросту нелепо, логически несостоятельно. Один из величайших диалектических умов человечества – древнегреческий философ Гераклит Эфесский говорил: «Всё течет», т.е. всё постоянно изменяется, поэтому «нельзя дважды войти в одну и ту же реку», ибо «текут все новые воды». Вода обладает качественной определенностью. Она или теплее, или холоднее, значит, характеризуется количественно. При минусовой температуре она замерзает, из жидкого состояния переходит в твердое, т.е. изменяется качественно. Нет такой вещи, о которой нельзя было бы сказать нечто аналогичное. Ведь ясно, что не может быть такого процесса, изменения, развития, где отсутствовала бы качественная определенность, не было бы количественных изменений, следующее состояние не отрицало бы предыдущее и между ними не было бы никакого различия, которое в конце концов не переросло бы в противоположность. Вот когда будет найден такой немыслимый "процесс", тогда можно будет поздравить автора с великим переворотом в философии. А пока нужно признать, что он успешно «освободился» из «сетей» диалектики Гегеля, в которых, по его словам, оказался Ф. Энгельс, а заодно и из границ элементарной логики.

Ученый может и должен отказаться от своих теоретических взглядов, если убедился в их ошибочности, и это вполне оправданно и с научной, и с моральной точек зрения. В данном случае не видно, чтобы автор достаточно основательно разобрался в отвергаемых им положениях марксистской теории. Мне его критика этих положений представляется ложной. Она вызывает недоумение, ибо невозможно усмотреть ее научные основания. Поэтому я считаю ее неоправданной. Надеюсь, что в этом убедился и читатель.

Рассматриваемая статья – вне границ науки, уже не наука, а идеология, причем идеология ложная. Идеология может быть и научной, отражающей не только узкоклассовые интересы, но интересы народа, стремящегося к лучшему будущему. Именно такой идеологией является марксизм, коммунизм. Ойзерман выбрал антимарксизм, антикоммунизм, добровольно включился в оголтелую, безобразную кампанию поношения Маркса и Ленина. Для ее участников характерна якобы самоочевидность, безапелляционность суждений. В этой манере написана и статья Ойзермана, все его ссылки на тексты работ Маркса и Ленина безосновательны, софистичны, а собственные утверждения бездоказательны. Так, он пишет: "Наша сегодняшняя жизнь, конечно (!), навсегда (!) рассталась с ленинизмом, идеологией тоталитаризма и т.п., но еще не до конца освободилась от пережитков советского прошлого...". Вот как он уверовал в благодатность нашего олигархически-бюрократического и одновременно анархического капитализма, где, как особенно ясно высветил кризис, проблемы богатых решаются за счет бедных и нищих, голодных и больных, бездомных и беспризорных!

Вряд ли можно сомневаться, что рассматриваемая статья содержит утверждения, противоречащие нормам этики науки, а выраженная в ней позиция автора несовместима с общечеловеческой моралью, с ее принципами гуманности, справедливости, с признанием человеческого достоинства и человеческих прав всех членов общества, а значит, заслуживает нравственного осуждения. O tempora, o mores.

Григорий Николаевич ГУМНИЦКИЙ,

 доктор философских наук, профессор, ИГАСУ

ИВАНОВО