О малой родине без нытья

Сейчас постоянно приходится читать в патриотических изданиях, что в Европейской части России исчезают небольшие, да и средних размеров деревни. Приводятся устрашающие числа исчезнувших деревень. А было ли такое при Советской власти? Увы, было. Оговорюсь сразу, что вести речь я буду не о Европейской части – положения дел там я не знаю – не видел собственными глазами. Речь будет только о Приморском крае – даже не о Дальнем Востоке в целом. Уклад жизни отдельных областей Дальнего Востока слишком разнится, чтобы о них можно было писать как о целом.

Нынешние процессы исчезновения деревень стороной обошли Приморье. Конечно, не совсем. Иногда публикуются постановления губернатора, начинающиеся словами: “Исключить из перечня населенных пунктов…” и т.д. Но касаются они северных, совершенно глухих и малообжитых районов, где живет ничтожно малая часть населения края. Центральные и южные районы, где в основном население сосредоточено, эта беда в 1990-е годы и нынешние не коснулась. Всё, что могло исчезнуть, исчезло раньше: в 30-е, 60-е, 70-е годы XX века. И если о 30-х годах я знаю из вторых рук, то о 60-х и 70-х могу судить по собственным впечатлениям.

Советская власть и деревня

 Попробую обрисовать причины исчезновения деревень на территории того района, в котором живу и который считаю своей малой родиной, – Шкотовского. Образован он в 1926 году и начиная с конца 30-х годов постепенно “усекался”, “растаскивался” по другим прилегающим административно-территориальным образованиям. Отведенная в 1926 году Шкотовскому району территория частично отошла к трем городам (в 20-е годы не существовавшим): Артему, Фокино и Большому Камню. И остался, собственно, Шкотовский район – примерно половина прежнего. На площади 2664,5 кв. км проживает в настоящее время менее 25 тыс. человек. По моему подсчету, во всех этих четырех административно-территориальных образованиях с начала 30-х и до конца 70-х годов исчез 91 населенный пункт.

Из этого жуткого на первый взгляд количества 45 населенных пунктов – это корейские деревни, ликвидированные одним махом в сентябре 1937 года. В этом месяце всё корейское население района (как и всего Дальневосточного края), около 11 тыс. человек, было выселено в Узбекистан и южные области Казахстана. Выселялось оно в организованном порядке, то есть вывозился целиком колхоз и сажался на новом месте. Население, не состоявшее в колхозе, распределялось по селам, но группами.

Те конкретные причины, на основании которых правительство СССР приняло решение о выселении корейцев, навеки погребены в архивах ФСБ. Но и без этого имеющиеся, хотя документально и не подтвержденные сведения наталкивают на мысль, что такое решение было вынужденным и необходимым.

Мероприятие это было очень разорительным для бюджета – всем выселяемым корейцам выплачивалась компенсация за брошенное недвижимое имущество. Имущество не бог весть какое. Что такое представляла из себя корейская деревня? Кучка фанз – домиков из жердей, обмазанных глиной. Тем не менее компенсация выплачивалась за всё и без всякой независимой (как сейчас говорят) оценки. Оценивали сами хозяева – больше было некому и не было времени.

Хотя компенсация была тогда выплачена, некто Андрей Хен – кореец из Волгограда, в 2007 году сумел получить ее второй раз, за дом, якобы конфискованный у его родителей в Артеме в 1937 году. Родителей его давно нет в живых, а ему самому было тогда 4 года. Надо полагать, он сумел получить где-то соответствующую справку и подал в суд. Суд был, очевидно, не в курсе давнего прошлого и постановил выплатить Хену, как жертве политических репрессий, 6 тысяч рублей. Таков закон. Какой сумме в 1937 году соответствовали нынешние 6 тысяч? Родители Хена явно получили больше.

Еще 27 населенных пунктов – это небольшие хутора, от одного до пяти домов. Все хутора подвержены естественному умиранию. Переехал хозяин ближе к людям или попросту умер – и хутор умер. Здесь причины исчезновения лежат на поверхности.

Последние 19 пунктов – деревни, средние и малые, с колхозами и промартелями. Из них две деревни – Харитоновка и Новохатуничи были ликвидированы в 1972 году в связи со строительством крупного водохранилища, так называемого Артемовского гидроузла. Были деревеньки, исчезнувшие в начале 30-х годов по причине малоземелья. Это Веприно и Ущерпье. Расположенные в тесных распадках, они не располагали достаточным количеством пахотной земли и покосов и поневоле жили в бедности. С организацией колхозов в ближайших деревнях крестьяне начали постепенно туда выселяться и бросать свои старые подворья.

Была молдаванская деревня Новая Бессарабия, которая никогда, ни при какой власти, не могла выбраться из хронической нищеты. Не помогла и организация в ней колхоза с обещающим названием “Начало”. Дело доходило до того, что краевые власти выделяли деревне продовольственную помощь. Жителей ее просто пришлось спасать от голода – в 1948 году их расселили по соседним колхозам, а деревню ликвидировали.

Еще одну деревню – Малиновку отдали под строительство в ней военного аэродрома и гарнизона.

Таким образом, исключив эти 6 деревень, получаем 13. Вот среди них и надо поискать причины упадка, общие для всех.

Прежде всего отмечу, что все эти деревни лежали в стороне от основных дорог – автомобильных и железных. Иные находились вообще далеко среди сопок. Другая их особенность – очень плохие подъездные пути непосредственно к деревням, зачастую отсутствие мостов через речки. Вместо мостов были броды.

Во многие деревни электричество пришло лишь в 60-е годы. Ни в одной из этих деревень не было даже семилетней школы – только начальные, с одним-двумя учителями. Но вот клубы или красные уголки были везде. Не везде, но во многих деревнях были фельдшерские пункты.

Первая причина, по которой некоторые начали покидать свои деревни, – невозможность учить детей. Заканчивал ребенок начальную школу – а где учиться дальше? Где-то совхоз давал машину (бортовую) возить ребят в школу в большое село, но где-то этого и не было. Например, дети из деревни Нововасильково ходили пешком в среднюю школу в селе Новороссия, где был военный гарнизон. Ходили за 4 километра по лесной тропе. При этом надо было преодолевать сопку абсолютной высотой 150 метров, с довольно крутыми склонами. И это каждый день туда и обратно, и в дождь, и в снегопад. И ходили, не находя в этом ничего особенного.

Постепенно шел в отдаленных деревнях процесс закрытия клубов и фельдшерских пунктов. Шел так: умер завклубом – закрылся клуб, умер фельдшер – закрылся медпункт. На место умерших никто не приезжал – выпускника культпросветучилища или медучилища загнать в деревню было невозможно.

Впрочем, я лично не думаю, что деревенских жителей в те времена очень тревожили эти проблемы. Вот пример тому. Мой дед жил на хуторе под названием «53-й километр». И мои родители там жили. Сам я там родился и прожил часть детства. Электричество пришло на хутор в 1966 году, и то лишь потому, что электрифицировали железную дорогу Угольная – Находка, которая проходила рядом. До этого сидели при керосиновых лампах и относились к такому факту достаточно равнодушно. Когда стали тянуть провода к домам хуторян, местные бабы были не очень этому рады: “Это что же? Придется (!) покупать электроплитки, утюги и телевизоры? Где набраться денег?” Была и такая проблема.

И всё же отдаленность, отсутствие хороших дорог, электричества, трудности с учебой детей – это было не самое главное. В оттоке населения, главным образом молодежи, из села – это всё сыграло лишь некоторую роль. Отток молодежи начался в конце 50-х – начале 60-х годов. Молодые вырастали и уезжали в города. И не только для того, чтобы учиться. Далеко не все учились. Уезжали не потому, что в деревне не работал клуб или библиотека – они и в городе не ходили ни в клуб, ни в библиотеку.

Молодому человеку, окончившему школу, было интереснее работать на заводе, а не в колхозе. Интереснее было резать металл, а не грузить на ферме навоз. Вот здесь и была главная причина. Их отцов и дедов, помнивших еще доколхозную деревню, колхозный труд и быт устраивали, а детям это уже не нравилось. Вот где высветилась, проявила себя проблема ликвидации различий между промышленным и сельскохозяйственным трудом. Классиками марксизма-ленинизма выдвигалась более общая проблема – ликвидации различий между городом и деревней. Но вот такая, более узкая проблема не ставилась. А ведь она когда-нибудь (когда придет время пахать российские поля) встанет во весь рост. И будет ли кому пахать?

Уезжала молодежь – пустела деревня. Постепенно снижался статус сельскохозяйственного производства. Если, допустим, существовало в данной деревне отделение совхоза, то, по мере пустения, отделение переводилось в ранг полеводческой бригады, а затем и звена.

Процесс этот шел долго, но наконец когда-то наступал. Некоторые деревеньки держались до последнего дома. Например, в деревне Радчиха в 60-х годах стоял именно один, последний дом. Иные деревни ликвидировались сразу – когда становилось ясно, что с обработкой прилегающих полей они уже не справятся, их неизбежно придется бросать. Тогда хозяйство ликвидировалось, а жителей вывозили и расселяли по их желанию. Так были ликвидированы деревни Нововасильково и Кишмышовка.

В конце 80-х годов получили известную популярность рассуждения таких “высокоумных” экономистов, как А.Г. Аганбегян и Т.И. Заславская, типа “сотни деревень объявлялись неперспективными”. Именно так: “объявлялись”. А кем и как это они объявлялись? Что-то я не помню объявлений в газетах (или на столбах): так, мол, и так, “такой-то комитет КПСС решил объявить такую-то деревню неперспективной”. Имейте-де в виду те, кто там хочет продолжать жить или поселиться, что вам ничего не светит. Не было такого. Процесс этот шел независимо от воли органов управления и совсем не радовал ни партию, ни Советскую власть.

Можно спросить: что же отток молодежи не коснулся крупных сел, которые стоят и по сей день? Коснулся, и еще как! И в крупных селах это ощущалось. Иначе не было бы шефской помощи селу в таком огромном размере, как это мы наблюдали в 70–80-х годах. Но все же в крупных селах часть молодежи оседала. В этих селах зачастую работали мелкие промышленные предприятия, предприятия железной дороги, лесного хозяйства, угольные разрезы, почти везде стояли военные гарнизоны. Через эти села проходили либо железные, либо автодороги краевого или республиканского значения, было налаженное пассажирское сообщение. Многие, живя в селе, ездили на работу в города. Например, завод “Звезда” в городе Большой Камень принимал на работу с пропиской по всему Шкотовскому району – и всех каждый день возил на работу и обратно.

Отток населения из сел и деревень самым негативным образом сказался на такой, некогда процветающей в Приморье отрасли, как садоводство. Не было такой деревни, села, где бы не было большого колхозного (совхозного) сада. Сады держали рыболовецкие колхозы и плодоконсервные предприятия. Но эта отрасль требует огромных затрат ручного труда – и всегда будет требовать. Начал нарастать дефицит рабочих рук на селе – и в конце 60-х – начале 70-х годов садоводство в крае рухнуло. Некому даже стало собирать урожай. Даже школьники не смогли выручить. Что касается садов рыболовецких колхозов, то здесь были свои, особые причины. Колхозы стали осваивать океанический лов, у них появился крупнотоннажный флот, появились береговые производства – они поглотили тот излишек кадров (вторые и третьи члены рыбацкой семьи), который ранее существовал и который-то и работал в садах и на полях. А с ростом достатка рыбаков многие их жены вообще прекратили работать.

Небольшая часть садов, например в Сучанской долине, впрочем, уцелела. К этому времени развилось и коллективное садоводство в пригородах. Но сейчас исчезли и те немногие уцелевшие сады и коллективное садоводство (ныне – садовые общества) достаточно быстро идет к финишу. Старики умирают, а городская молодежь возиться в земле не желает. Дачи забрасываются, и всё меньше плодов и овощей местного производства поступает на рынок.

И вот я ставлю вопрос: а можно ли было тогда, в 60–70-е годы предотвратить ликвидацию этих небольших деревень, то есть остановить отток молодежи? Полагаю, что нет. Интеллектуальные, организационные и финансовые ресурсы Советской власти тогда были таковы, что она была просто не в силах этого сделать. Хотя где-то и делала. Приходилось в этой связи читать, например, о Молдавии. Увы, на Дальний Восток, на Сибирь сил и средств не хватало.

Гордеевка – памятник Отцам

Деревню можно просто бросить и забыть. Но история многих деревень отмечена каким-то более или менее значительным событием или известными именами. Забыть их было бы, наверное, просто недостойно для нас. Приведу такие примеры.

Существовала на территории Шкотовского района корейская деревня Черсандон. Здесь в 1915 году родился Александр Павлович Мин – единственный воин Красной Армии корейской национальности, удостоенный звания Героя Советского Союза в годы Великой Отечественной войны. Учитель неполной Путятинской средней школы, он был выселен в 1937 году в село Ровное Джамбульской области, затем перебрался в город Аральск, учился в Саратовском финансовом институте. В 1940 году был призван в РККА, закончил Рязанское пехотное училище. Сражался на фронтах Великой Отечественной войны и в звании капитана в июле 1944 года погиб при освобождении Волынской области. Звание Героя присвоено посмертно.

Вот обширная, частично заболоченная луговина, заросшая травой. В траве видны невысокие кусты, растущие группами. Каждая такая группа растет внутри фундамента дома. На месте этой луговины до 1970 года стояла деревня Венедиктовка. Среди фундаментов, еще достаточно хорошо видных, один выделяется своими размерами. Видно, что здесь стояло большое П-образное здание. Это было здание школы, в которой в 1918 году жил и работал учителем Илья Васильевич Слинкин – видный организатор и руководитель партизанского движения в Приморье. Закончил он свой жизненный путь в 1937 году на посту первого секретаря Хабаровского обкома и горкома ВКП(б).

В 1973 году была ликвидирована деревня Кишмышовка. Но до сих пор стоит и частично поддерживается деревенское кладбище. Целых памятников осталось немного – всего 13. И среди них – скромный металлический обелиск, на котором написано:

Илья Фомич Сущук

1887–1959

И слева от надписи выгравирована яблоневая ветка с листочками. Что это значит? Здесь похоронен в прошлом известный садовод Приморья, кавалер ордена Ленина. Его фотография на фоне плодоносящего сада помещена в справочнике “Приморский край”, вышедшем в 1958 году. Конечно, того сада и даже его следов уже не найти.

Существует и сейчас в черте города Большой Камень, на положении микрорайона, село Южная Лифляндия, образованное в 1899 году переселенцами из Лифляндии (прибрежной и островной части Эстонии). Сейчас оно выглядит компактно, но еще до 60-х годов прошлого века это было село хуторского типа – оно состояло из отдельных огороженных хуторов, разбросанных по огромной территории. Протяженность его составляла не менее 14 км. Следы исчезнувших хуторов видны и по сей день. На одном из них прошло детство и юность академика АН Эстонской ССР Густава Иогановича Наана. Он приобрел широкую известность в конце 80-х годов своими выступлениями в защиту интернационального братства народов СССР. Родился Густав Иоганович в 1919 году во Владивостоке, в семье эстонского моряка, семья которого чуть позже перебралась в Южную Лифляндию. А уехал он из Приморья в 1937 году на учебу в Ленинградский государственный университет. Как оказалось – навсегда.

Я думаю, что хорошо бы отмечать места, где стояли когда-то деревни, памятными знаками. И даже есть такой опыт. Единственный в крае и, насколько я знаю, на Дальнем Востоке. На месте, где когда-то была деревня Гордеевка, создана целая мемориальная зона. Гордеевка, территориально относившаяся к городу Сучан (ныне г. Партизанск), в прошлом была достаточно известна. Именно здесь началась партизанская война в Приморье и здесь появились первые жертвы белогвардейского террора.

Особенностью деревни было ее местоположение. Гордеевка была как бы первой по счету деревней Сучанской долины, если следовать в долину со стороны Владивостока. Сейчас дорожная сеть изменилась, автодорога Владивосток – Партизанск прошла севернее, и Гордеевка (точнее, то место, где она стояла) очутилась в глухом углу.

Вот это местоположение Гордеевки и объясняет то, что в 1919 году и позже, в 1922-м, ее окрестности постоянно были местом боевых столкновений партизан с карательными отрядами белых и интервентов, шедшими в Сучанскую долину.

В 1930-е годы в Гордеевке было не более 60 дворов. Существовал колхоз “Путь Ильича”, была начальная школа. Ликвидирована была деревня, очевидно, ввиду крайнего бездорожья. Соседнее село Бровничи было рядом – в трех километрах, но путь к нему преграждала река Сица, регулярно разливавшаяся (в Приморье реки разливаются почти после каждого дождя). Моста никогда не было, грунтовая дорога проходила по болотистой пойме.

В 1956 году дома разобрали, жителей переселили. А вокруг фундамента школы создали мемориальную зону. Внутри этой зоны установили обелиск на могиле жертв белого террора и два памятных знака, на которых отметили значимые имена и события в жизни деревни.

В братской могиле, когда-то выкопанной прямо на школьном дворе, похоронено девять старейших жителей деревни. История их гибели вкратце такова. 22 января 1919 года в окрестностях Гордеевки попал в засаду белогвардейский карательный отряд поручика А.И. Монакова, численностью 200 штыков, шедший усмирять восставшую Сучанскую долину. Засаду устроил Сучанский партизанский отряд, которым в то время командовал заместитель командира Тимофей Онисимович Мечик, позже погибший. В коротком бою белые были разгромлены и в беспорядке отступили. Это был первый бой начавшейся в Приморье партизанской войны.

Но в то же время со стороны Бровничей выдвинулся к Гордеевке другой белогвардейский отряд, генерала Смирнова. Партизаны, ввиду подавляющего превосходства противника, отошли, покинули Гордеевку и ушли в деревню Серебряную.

Население деревни тоже ушло вслед за партизанами. Остались лишь старики – они рассчитывали, что каратели их не тронут. Рассчитывали зря. Белые, войдя в деревню, сейчас же согнали их в школу, подвергли порке и затем, подвесив к потолочным балкам, начали поливать дедов кипятком. За что? Срывали злость за свои потери, мстили за то, что сыновья этих дедов были в партизанах.

После окончания пыток крестьян вывели из школы и, прислонив к забору, расстреляли. Чудом остался в живых один из них – дед Цакун. Когда каратели уши, он, раненный, приполз домой. С его слов и стала известна эта история. Тогда она получила некоторую огласку. Партизаны послали специальное приглашение командующему американским экспедиционным корпусом генералу Грэвсу побывать на месте трагедии. Тогда у части партизан еще существовали иллюзии – верили в некие миротворческие намерения интервентов. Грэвс, впрочем, послал миссию в Гордеевку, а позднее поместил рассказ об этом событии в своей книге “Американская авантюра в Сибири”.

Похоронили дедов гораздо позже – 9 марта, на том месте, где их расстреляли. Таков был обычай в деревнях Сибири и Дальнего Востока – не хоронить зимой, так как очень трудно долбить промерзший грунт. Трупы сохраняли в часовне и хоронили весной. Поминки по погибшим справили тут же, на школьном дворе, под деревьями, росшими вдоль забора. И доныне стоит этот ряд уже столетних деревьев, обозначая границу мемориальной зоны. А нынешний обелиск над могилой соорудили в 1956 году.

Метрах в шести от братской могилы, обнесенной оградой, в том же году был установлен памятный знак в честь жителей Гордеевки, погибших на фронтах Великой Отечественной войны. На мемориальной доске знака записано 19 фамилий.

Еще метрах в двадцати от захоронения находится фундамент школы из камня-плитняка. Фундамент хорошо сохранился, его размеры примерно 10х5 метров. Внутри фундамента – небольшой памятный знак в виде четырехгранного столбика с пирамидальной вершиной. На каждой грани столбика – мемориальная доска.

На первой доске – запись о тех же событиях января 1919 года с перечислением фамилий. На второй доске указаны фамилии жителей деревни, учившихся в этой школе и погибших на фронтах Великой Отечественной войны. Они входят в число тех 19 жителей, которые указаны на предыдущем памятном знаке.

Надпись на третьей доске такова:

Отсюда в 1920 г.

Ушел на задание связной

Кухаренко П.

Был схвачен колчаковцами

Умер от пыток

Наиболее интересна запись на четвертой доске, уже полустершаяся. Она повествует о том, что в школе осенью 1919 года жила и работала жена Сергея Георгиевича Лазо, Ольга Андреевна Грабенко-Лазо, с дочерью Адой.

Об этом периоде своей жизни сама Ольга Андреевна оставила опубликованные воспоминания.

Приехала она в Гордеевку из Владивостока в сентябре 1919 года, на должность заведующей земской школой, вместе с еще одной учительницей, которая тоже имела маленького ребенка. Жизнь в городе в то время была небезопасной и крайне тяжелой в материальном отношении. Место в школе было найдено благодаря городскому партийному подполью.

По воспоминанию О.А. Грабенко (тогда она носила свою девичью фамилию; Лазо она стала уже в 20-е годы), когда подвода въехала в деревню -–та была совершенно безлюдной. Лишь какое-то время спустя появились дети, а потом и взрослые. Оказывается, крестьяне убегали в лес даже при появлении одной подводы с незнакомыми людьми.

Школа находилась в заброшенном состоянии, требовалось привести ее в порядок, и учительницы поселились временно в одной из крестьянских хат. В этот же вечер в двери постучал С.Г. Лазо. Не называя себя хозяевам, он переговорил с женой и вышел. Она – следом. Их свидание длилось несколько минут – нельзя было показать, что прибывшая учительница имеет какое-то знакомство с этим человеком.

Дня через два школу привели в нормальное состояние. В ней было две комнаты: классная и жилая – для учителей. С.Г. Лазо стал навещать семью уже без опаски, но по ночам. Он приводил и своего друга – партизанского доктора Александра Антоновича Сенкевича, кстати, будущего наркома здравоохранения Белорусской ССР в 1921–1933 годах. Сенкевич осмотрел малышей и сделал им прививку от оспы.

В ноябре С.Г. Лазо уехал во Владивосток готовить восстание против колчаковского режима. А Ольга Андреевна с Адой остались в Гордеевке. Один раз зимой, по просьбе партизанского командования, ей пришлось съездить во Владивосток – отвезти руководителям областного комитета партии информацию о состоянии партизанских войск. Написали текст на детской пеленке и в нее завернули Аду – это был наиболее безопасный способ. С Адой Ольга Андреевна съездила во Владивосток и с ней же вернулась. Из деревни она уехала окончательно в феврале 1920 года – после победы восстания.

Вот такие события случились в маленькой полузабытой ныне деревне.

Прошло больше 50 лет после того, как последние жители покинули Гордеевку. Давно не обрабатываются поля в ее окрестностях. Стоит в нижнем течении ключа Трактовый огромная заросшая поляна. И на ее окраине у кромки леса – группа памятников, напоминающих о том суровом времени. Странно представлять, что вот эту землю топтали сапоги партизан и белогвардейцев, что здесь лилась кровь мирных жителей. Глядя на фундамент школы, думаешь: “Неужели вот здесь, внутри этой каменной кладки, ходили Сергей Лазо и его жена, неужели вот эти деревья их помнят?” С трудом воспринимаешь реальность, окружающую тебя сейчас, – этот бурьян, заброшенность и тишину. Всё ушло, всё в невозвратном прошлом.

Юрий Александрович

МАШКОВ,

член Русского географического общества

г. БОЛЬШОЙ КАМЕНЬ Приморского края